«Я не вижу необходимости в этих торгах, — пояснил «начальник штаба» — и не верю ни в какую быструю эволюцию образовательной системы, тем более под влиянием одного частного микроскопического случая. Овчинка выделки не стоит. Но из общей лодки выпрыгивать не буду».
«А я обеспокоен тем, чем всё может кончиться, — добавил Альфред. — Если бы имелась возможность воспрепятствовать новому назначению господина Бугорина другим, более безопасным для группы способом, я был бы исключительно «за». Хорошо бы даже поискать эти способы, например, направить обращение в общественные приёмные основных политических партий. Тем не менее, прошу не рассматривать мой голос как некую цессию или выход из коллектива. Я принимаю общее решение и готов понести за него свою долю ответственности — в разумных пределах, само собой: я верю, что наши, э-э-э, более активные коллеги не уронят своего достоинства и не опустятся ни до каких насильственных актов, за которые я ответственности нести не желаю и которые не оправдываю, что прошу иметь в виду и по возможности записать в протокол…»
Лина, услышав про протокол, подавилась коротким смешком — и, как это бывало последние дни, её смешок запустил лавину. Смеялись все, а Марк ещё и приговаривал: «Сейчас, Фредя, сейчас будет тебе протокол! Товарищ следователь оформит! «Мною прочитано, с моих слов записано верно»!»
— После этого, — говорил Могилёв, — мы сразу проголосовали вопрос о дальнейшей повестке дня и большинством согласились на новый суд. Альфред предложил, чтобы этот «суд над мыслями» совершался без всякой привязки к определённому месту или времени, а как бы в Царстве платоновских идей, и не конкретными историческими фигурами, а некими общечеловеческими архетипами, такими, как Солдат, Священник, Профессор и т. п. Был объявлен двадцатиминутный перерыв на подготовку.
«Ваше величество, позвольте, я вас покормлю! — предложила мне Марта. — Я играю Православного Человека, только его надо не играть, а быть им, поэтому мне готовиться не нужно. Я сегодня дежурю по кухне, а все, кроме вас, уже поели».
Я с благодарностью принял предложение. Мы прошли на кухню, где девушка положила мне полную тарелку супа, который она — вообразите! — приготовила на «всё отделение» за то время, пока я вызволял из деканата их зачётную ведомость и разговаривал с Яблонским.
Ваш покорный стал есть этот суп, нахваливая. (Ничего выдающегося, между нами говоря, но по сравнению со вчерашней солдатской кашей это был кулинарный шедевр.) Марта села за кухонный стол напротив и, подперев подбородок рукой, принялась на меня глядеть своими ясными глазами. Я перехватил этот взгляд и смутился. Девушка смутилась тоже.
«Я хотела извиниться перед вами за вчерашнее, — тихо проговорила она. — Я была немного нездорова».
«Ничего не произошло», — отозвался я притворно-беззаботным тоном.
«Разумеется, ничего, разумеется… А всё-таки зря. Олю обеспокоила… И письмо мне тоже не надо было вам писать. Я, наверное, не буду больше вам писать никаких писем».
«Всегда читаю ваши письма с вниманием и своего рода восхищением, — ответил я более вдумчиво. — Но…»
«Но?» — подхватила она.
Мы смотрели друг другу в глаза.
«Но, — медленно закончил я, — вероятно, мы подошли к той черте, за которой дальнейшие письма будут… будут немного болезненными для вас самой».
Марта так же медленно кивнула.
«Да, — подтвердила она. — Как вежливо и осторожно вы сказали «мы подошли»: ведь ясно же, что не мы, а я подошла, я одна… Я вас, государь, больше не буду ничем беспокоить, ничем, никогда, поверьте!»
Она встала, сжав на груди руки в замóк. Я встал тоже.
«Совсем зря: в любое время беспокойте меня чем угодно, — сказалось у меня. — В конце концов, — я слегка улыбнулся, — у вас есть на это моё письменное разрешение. И на ваш вопрос, можно ли его понимать буквально, отвечаю немного запоздало: конечно».
«Спасибо, — поблагодарила она, — но я не воспользуюсь… наверное, то есть без очень острой необходимости, потому что
этим беспокоить — ужасно. И вдобавок, — девушка через силу улыбнулась, а глаза у неё, кажется, заблестели слезами, — у меня нет никакой надежды, правда? Ведь если бы имелось хоть малое зёрнышко надежды, вы… не ушли бы вчера так быстро?»
«Я не потому быстро ушёл, а чтобы не сбивать с толку вашу соседку», — пояснил я.
«Только поэтому? Значит?..» — она, не договорив, поглядела на меня как-то совсем по-особому, искоса, чуть склонив голову набок, словно мудрая, старая и несчастная птица, давно переросшая своим умом грубую простоту птичьей жизни.
О, что за разговор! Как вышло так, что мы уже через несколько фраз после его начала забрели в этот тёмный и жуткий лес, где любой ответ будет плохим? Никто никогда, проживи вы хоть сто лет на белом свете, не научит вас, что нужно отвечать на такое вопросительное «Значит?..», на такие взгляды страдающей птицы! Как мне её было мучительно, бесконечно жаль! И неужели только жаль?
Меня спас Тэд, который, появившись в дверном проёме, постучал по дверному косяку, кашлянул, объявил:
