«Что это вы, милая моя: будто к пыткам готовитесь! Полно, я не дознаватель Гестапо! Давайте-ка договоримся с вами на будущее! Я вам даю честное слово старого человека, что всё с зачётами и экзаменами вашей группы в эту сессию будет в порядке — если и вы со своей стороны воздержитесь от публичных жестов, от всяких, знаете, «акций»! Подумайте сами: ещё один шаг — и вы, пожалуй, начнёте окна бить, а люди их стеклили, трудились — нехорошо! Про защиту дипломов, увы, такого ручательства дать вам не могу. То есть могу обещать, что напишу отдельное распоряжение, которое позволит вашей группе защищать дипломы в форме творческой работы — но внимание к сделанному вами будет повышенным, вопросы со стороны педагогов выпускающей кафедры, возможно, пристрастными. А я, по собственным ощущениям, — «хромая утка»: уже в июне на моё место, как говорят, придёт другой человек. Итак, мой голос на защите будет слаб, высоких оценок вашего творчества гарантировать нельзя, и, боюсь, надежды на «красный диплом», если они имелись у вас или ваших товарищей, придётся похоронить. Однако весеннюю сессию ваша группа закроет — если вы не нарушите вашу часть этого джентльменского соглашения. Что, уговор?»
Девушка — это было видно по ней — напряжённо думала. Новый «уговор», сообразил я, рушит её планы, выбивая из рук если не все орудия борьбы с Бугориным, то хотя бы половину. Ведь заведующий кафедрой никакого «рейтинга» не боится, он в качестве администратора боится именно скандала! Обещание «не шуметь» лишает Аду одной из возможностей воспрепятствовать тому, чтобы во главе факультета стал любитель хватать девочек за руки, а отказ от такого обещания приведёт к тому, что по её вине пострадает её группа. Ужасный выбор!
Девушка наконец выдохнула.
«Сергей Карлович, это честно, — пробормотала она. — И да, я попробую не допустить «демонстраций». А если всё-таки они начнутся, то — мы сами виноваты! Вы нас предупредили».
Декан, слабо улыбаясь, протянул ей руку для рукопожатия, и наш «Керенский» осторожно пожал эту руку.
«Ступайте с Богом, — предложил Яблонский. — За вашими зачётами я присмотрю. Оценки за экзамены по предметам Андрея Михайловича выставит он сам, а оценки по предмету Владимира Викторовича, думаю, будет справедливо рассчитать, исходя из среднего балла. Идите, идите! А вашего ненаглядного доцента я, если позволите, ещё задержу».
— После ухода старосты группы сто сорок один мы немного помолчали, — вспоминал Могилёв. — Декан перебрал пальцами по столешнице. Протяжно вздохнул.
«Что же вы, батенька, творите?» — спросил он усталым голосом, не глядя на меня.
«Я творю?» — поразился я.
«Ну, а кто же? В вашем ведь питомнике произросло сие пречудное дерево!»
«Я, Сергей Карлович, — традиционалист, консерватор и большой недруг всех и всяческих революций! Я её, по сути, отговаривал от учреждения этого глупого рейтинга!» — запротестовал ваш покорный слуга.
«Верю, верю, что же… — согласился Яблонский. — Последний наш царь, роль которого вы, как сами рассказывали, на себя приняли, тоже ведь был консерватором — а поглядите, не удержал поводьев, не удержал… Или — ещё мне вспоминается… Не смотрели вы никогда, милостивый государь мой, американский фильм под названием «Общество мёртвых поэтов»?»
«Название знакомо… но нет, не смотрел!» — признался я.
«Поглядите: любопытная картина! Приходит в образцовую школу новый преподаватель, некий Китинг — тоже, возможно, вполне себе консерватор, по политическим взглядам то есть. Сложно, полагаю, рассказывая о мёртвых поэтах, тех, кто писал о вечном, устойчивом и непреходящем, о Человечности и Красоте, защищать пошло-ниспровергательские, шариковские взгляды! Итак, взгляды у него вполне консервативные, но методы преподавания — немного бойкие. Вот вроде ваших… Бойкостью своей этот мистер Китинг цепляет учеников за живое, а после они, познавшие радость романтической пульсации жизни, плюхаются в болото серой обывательщины. Взрослые люди умеют жить в двух модусах, хоть худо-бедно, да научаются этому, а молодёжи когда научиться? И заканчивается всё трагедией… Вы — услышали моё предостережение? Впрочем, у Китинга-то были почти совсем мальчишки, а у вас — без пяти минут взрослые дяденьки и тётеньки. И всё же!»
«Вы мудры, Сергей Карлович! — признал я. — Мудры, и, если я невольно разбередил их мечты и надежды на лучший, более справедливый мир, что привело к их не особо умному протесту, то часть вины и на мне: не снимаю её с себя! Только я из своей немудрости, из своего почти юродства спрошу вас: так ли уж плохо молодёжи желать лучшего, надеяться раскрасить серые будни немного более светлыми красками? Кто и будет это делать, если не они?»
