— Помню, — рассказывал Андрей Михайлович, — что сразу после финальных аплодисментов, которыми мы по традиции завершали объявление любого приговора, Ада спросила:
«Надеюсь, все понимают, что я сейчас вынужденно играла не совсем свою роль, что я — не такая? Я люблю иногда поддразнить старшее поколение всей этой терминологией, но я — неомарксист в классическом смысле. Не ортодоксальный марксист, конечно — примитивный материальный детерминизм Маркса мне кажется почти жалким, — но уж тем более не cultural marxist[104]. Американские wokies[105] не имеют права называться настоящими борцами за социальную справедливость! Это — просто жирные клоуны, карикатуры левой идеи, марионетки в руках транснациональных корпораций! Нужно объяснять, почему?»
«Нет, не нужно: каждый образованный человек должен понимать разницу между тем и этим, — безапелляционно сообщил Альфред. — Я не понимаю другого. Объясните мне: при чём здесь Тигр Светлогорящий?»
«Это — цитата из Уильяма Блейка», — подсказал ему Тэд.
«Ах, спасибо, Эдуард, без вас бы не догадался! — иронически отвесил ему Штейнбреннер. — Разумеется, любой культурный человек знает это «Tiger, Tiger, Feuerspracht // In den Dschungeln dunkler Nacht»…»[106]
«Как-как — немецкий перевод, что ли? — расхохотался Марк. — Ты даешь, Фредя! На твоём языке, уж не обижайся, даже Блейк звучит как выступление Геббельса. Ну-ну, не дуйся, говорят тебе!» — прибавил он миролюбиво.
«… Но зачем нужен Блейк в контексте разговора об идеологическом наследии Шульгина — уяснить не могу, — продолжал «Фредя», не удостоив нашего «Гучкова» никаким ответом или комментарием. — Разве то, что оба были мистиками, перед чем я пасую: это всё для меня — тёмный лес, так что я даже не в состоянии отличить, к примеру, теософского мистицизма от христианского. Но вы замечали, что люди слишком часто заводят разговор о мистицизме и прячутся в это негодное убежище, как только они исчерпали рациональные аргументы?»
«Нет, не только это сближение! Думаю, дело в том, что Дух Истории так же опасен и непредсказуем, как хищник в джунглях, — пояснил герой сегодняшнего дня. — Что касается разницы между теософским мистицизмом и христианским, то вчера мы на пару с отцом Нектарием составили любопытный диалог, который мог бы произойти между мной и Даниилом Леонидовичем во Владимирской тюрьме. И даже без всякого «бы»: он, или похожий, действительно мог произойти!»
«Если вы его уже написали, зачем читать его вслух? — прагматически заметил Иван. — Или вы хотите услышать, как он звучит, не слишком ли нелепо?»
«Нелепо… — пробормотала Марта. — Для таких как ты, конечно, нелепо…»
В это время в дверь позвонили. Мы все озадаченно переглянулись: неужели родители Гагариных? Их никто не ждал раньше завтрашнего дня.
Тэд поспешил в прихожую — и вернулся с Настей.
«У меня закончилась работа, — пояснила моя аспирантка. — Чтó, мне здесь не рады?»
Алёша открыл было рот, чтобы заверить её в обратном, но тут произошла небольшая примечательная сценка.
Шульгин — продолжаю мысленно произносить его фамилию без всяких кавычек — негнущимися ногами прошёл к «государыне» и, глубоко поклонившись ей, словно повторяя недавний жест Духа Истории перед ним самим, поцеловал её руку.
«Ваше величество сегодня выглядит совсем юной, радостно наблюдать, — пробормотал он. — Мы с вами, если изволите помнить, последний раз виделись в пятьдесят шестом: вы мне приснились за две недели до освобождения из тюрьмы… Меня, государыня-матушка, все эти годы не отпускало чувство глубокой неловкости, даже вины, по отношению к вам лично. Ведь, принимая то злосчастное отречение вашего супруга, мы с Александром Ивановичем — вон он сидит и ухом не ведёт, будто это его не касается! — мы с ним как бы ручались за безопасность всей вашей семьи, в том числе непосредственно за вашу. И, получается, не исполнили обещания! Вы… меня прощаете?»
«Я сама во многом виновата, не мне вас судить, — ответила государыня как будто смущённо. И, слабо улыбнувшись, добавила: — Если, как вы говорите, я вам явилась во сне в пятьдесят шестом, то, конечно, давно простила! Господь с вами, Шульгин: идите с миром».
Лиза, шмыгнув носом, утёрла слезинку, а Штейнбреннер кисло поморщился: мол, снова развели тут мелодраматический театр!
«Ах, да! — девушка, хлопнув в ладоши, тут же превратилась из Александры Фёдоровны в самую обычную Анастасию Николаевну. — Вот зачем я пришла! Вы, господа и товарищи, долго ещё собираетесь работать сегодня? Отпустите, пожалуйста, моего «супруга», — она изобразила в воздухе кавычки средним и указательным пальцами, — прямо сейчас: я купила два билета на вечер камерной музыки, и идти мне, кроме него, не с кем! А если я не буду ходить по концертам, настроение у меня испортится, я с плохим настроением не смогу замещать его лекции и успешно вам «завалю отдел лёгонькой промышленности»! Ну что, никто не против?»
