Государь, извините за просьбу, которая на фоне всего прочего может казаться маловажной, да так оно и есть — маловажная. Я был рукоположен, а служить не могу: негде. В Вашем доме, в котором мы были в воскресенье, на втором этаже можно обустроить домóвую часовню. (Словом «церковь» это назвать нельзя: престола ведь нет! И алтаря. И обустроить его в короткий срок невозможно, и догматические проблемы такого обустройства…) Да, это крайне нескромно с моей стороны — писать это всё, осознаю прекрасно. Но, Господи, к кому же мне ещё обращаться! И — ведь Страстная неделя!
Если Вы скажете «да», я сделаю сегодня объявление о завтрашних службах Великого четверга. Большого числа посетителей не жду, да и, откровенно говоря, готов к тому, что вовсе никто не придёт, и буду служить в пустом храме. (Часовне, исправляю сам себя.) Так и не решил о причастии. Нет лжицы, нет потира, нет дискоса; опять же, и престола нет, но для меня и это не главное. Очень мысль о совершении евхаристии дерзновенна с моей стороны? Поймите: кого же мне ещё спросить? Хоть полное право Вы имеете мне не отвечать: у Вас и своих забот хоть отбавляй… Уже задаю такие вопросы, а до сих пор не знаю Вашего ответа. Конечно, «Нет» я тоже приму со смирением. Едва ли не с облегчением! Облегчение вроде того, когда, знаете, влюбишься в девочку, начнёшь строить разные планы о жизни с ней, и вдруг получаешь отчётливый ответ: она не твоя! Вот и ладно, а то проблем не оберёшься… Простите за такое сравнение: никакого иного не пришло на ум. Извините за то, что моё письмо звучит очень по-юношески. Может быть, нарочно сейчас пишу по-юношески: чтобы у Вас не рождалось ложной мысли о моей «не по годам умудрённости».
— Вот! — улыбнулся Могилёв, когда я поднял глаза от телефонного экрана. — Один-единственный намёк он себе, как видите, позволил, верней, не намёк, а так, нечаянно высказалось… О, как я его понимал! Ведь и я бы, получи я от Насти окончательное «Нет», тоже испытал облегчение, но и опустошение, а чувство полноты жизни стóит, знаете, любой тяжести, про облегчение же мы говорим, только чтобы себя утешить… Да, знаю, не аскетические мысли! Но ведь и я не аскет! Что же до событий семилетней давности — относительно сегодняшнего дня то есть, — в их начале я, пожалуй, и был им, точней, был «аскетом поневоле». Но, как вы видите, всё поменялось к середине апреля… Тем жальче было Алёшу!
Разумеется, следовало отвечать «Да», и я, написав это «Да», дальше в одной строке пояcнил, что хотел бы более подробно обсудить устройство домашней часовни при личной встрече.
— А, расправившись с коротким ответом, поспешил проверить беседу лаборатории, — рассказывал Андрей Михайлович. — В ней между делом произошло много нового. Самым главным событием стало вот какое: Гучков, то есть, виноват, Марк, ещё накануне, во вторник, предложил в качестве новой площадки для работы свою комнату в коммуналке! Эту комнату он снимал вместе с приятелем, но приятель недавно съехал, и Марк временно жил один. Хотя, кажется, у Лины были виды к нему переселиться, а Кошт не возражал…
