— Стиль — вещь неприкосновенная, как бы отпечаток человека, и в него я вторгаться не могу, — ответил Могилёв. — Мы ведь тогда увидели множественные судьбы столетней давности через цветные стёкла своих собственных умов, ну, а вы видите нашу историю через такое же цветное стекло своей личности. Это множественное преломление мыслей и событий человеческой субъективностью и называется жизнью, из него и состоит культура. Что до содержания — я был бы более лаконичен и, если бы писал о себе сам, точно не уделял бы такого внимания событиям моей биографии. Они на фоне русской революции просто ничтожны…
— Вот и замечательно, что вы не пишете эту историю сами! — возразил я. — Они наполняют текст энергией. Даже скажу, что они как раз и будут интересны читателю в первую очередь. Они — та наживка, облизнувшись на которую, читатель заодно и заглотит…
— … Некоторый объём историософии?
— Если хотите.
— Конечно, хочу, — отозвался собеседник с юмором. — Какой историк этого не хочет! Да, понимаю: в конце концов, именно детективно-любовный элемент «Братьев Карамазовых» заставлял читателей проглатывать сопутствующую философско-религиозную часть. Но мне любопытно: наш разговор, который происходит прямо сейчас, тоже войдёт в текст вашего романа?
— Обязательно, — подтвердил я.
— И… не боитесь вы обнажать перед читателем вашу внутреннюю кухню, так откровенно признаваясь, что занимательность вам нужна с сугубо просветительской целью? Он ведь ещё, пожалуй, обидится…
Я хмыкнул:
— Ну, не каждый читатель доберётся до седьмой главы! Я делю книгу на главы: один вечер с вами — одна глава… Затем, это не совсем правда. Невозможно читать большой текст, находясь умом в области чистой мысли: нужно чередовать с юмором, борьбой, интригой. Они тоже — цвета в палитре нашей жизни.
— Согласен! — признался собеседник. — Более яркие… и, пожалуй, более грубые.
— Да, — подтвердил я. — Но с точки зрения их грубой яркости я не могу соперничать с некоторыми современными русскими авторами, которые, к примеру, не стесняются описывать половой акт человека с машиной во всех подробностях. И даже не пытаюсь!
— Я бесконечно этому рад! — рассмеялся Андрей Михайлович. — Если бы вы промышляли такими вещами, я бы вас и на порог не пустил… И, коль скоро я могу быть отчасти спокоен за то, что и как вы пишете, не перейти ли нам к утру шестнадцатого апреля? Так вышло, что всю ту среду у нашей лаборатории так и не дошли руки до её прямого предназначения и дела, хотя намерения были. Но я забегаю вперёд….
— В тот день, — начал рассказ историк, — я встал рано, да и накануне поздно заснул: не спалось! Встал рано — и, не проверяя сообщений от студентов в соцсети, сел за письмо Насте. Писал я на английском: использовать родной язык мне было как-то особенно неловко, а английское you хотя бы позволяло обойти проблему выбора между «вы» и «ты». Погода подыспортилась, небо затянуло; кажется, и дождик накрапывал, но всё это не могло победить моего весенне-радостного настроения! Правда, и беспокойства, конечно. Как дальше общаться с этой девушкой? Что именно случилось вчера? Вот… извольте! — Андрей Михайлович протянул мне телефон с текстом на экране. — Нашёл своё то давнишнее письмо!
С экрана его телефона я прочитал:
