Каким чудовищным вандализмом кажется разрушение креста на месте гибели мужа Елисаветы Фёдоровны, великого князя Сергея Александровича, от рук эсера-террориста Ивана Каляева! Мы верим, что этот крест однажды будет восстановлен. Сумеет ли церковь сегодняшнего дня пойти по пути сдержанного новаторства или хотя бы не загородить этот путь для редких желающих? Вопрос — вновь открыт. Каждый новый день церковной жизни современной России даёт и будет давать на него новые ответы.
— Перед началом чтения, — рассказывал Могилёв, — Борис оговорился, что его текст — продукт коллективного авторства. Ради устранения возможных доктринальных неточностей он, Герш, дал эссе на редактуру Алёше, которого со вчерашнего дня все как-то молчаливо условились считать религиозно-церковной фигурой. Тот же поправил не только ряд фактических неточностей, но, похоже, и стиль, и вписал несколько своих предложений. Отсылка к «Буди! Буди!», как я догадываюсь сейчас, явно принадлежала Алёшиной руке. Всё это, впрочем, просто к слову…
Лиза слушала эссе внимательно и с лёгкой смущённой улыбкой, но что-то дрогнуло в её лице, какая-то волна пробежала по ней, когда чтец добрался до последнего абзаца. Мне показалось — или нет? — что на глазах девушки выступили внезапные слёзы. Она коротко мотнула головой, будто не желая их признавать. Шепнула:
«Извините. Так глупо с моей стороны… Не обращайте внимания!» — и стремительно вышла из аудитории.
«Что это с ней?» — спросила Лина, когда Борис закончил чтение и растерянно уставился на дверь класса.
«Лина, как это «что?» — проговорила Марта глубоким грудным голосом. — У неё убили мужа, а ты спрашиваешь: «что?»!»
Никто на этом месте, включая даже Альфреда, не поспешил её исправить и указать, что мужа-то убили, конечно, не у самой Лизы Арефьевой. Марта между тем повернулась к Гершу.
«Прекрасное эссе, Борис! Прекрасное! Даже удивительно, что…» — и, не договорив, посмотрела на него долгим выразительным взглядом. В ней после того, как она перекрасила волосы, появилось нечто новое, некая загадочная женственность, даже, знаете, с оттенком une femme fatale.[38] Chrétienne, mais fatale,[39] или, может быть, fatale, mais chrétienne.[40] Не знаю, впрочем, насколько грамотен мой французский…
«… Даже удивительно, что его написал еврей? — с юмором подхватил Герш, которому, похоже, было неуютно от этой чрезмерной серьёзности, и поэтому он спешил свести всё к шутке. Послышались смешки, я тоже не мог не улыбнуться. — Извини, пожалуйста, — добавил Борис. — Мы тебя совсем смутили».
«Знаете, дамы и господа, — заговорил Штейнбреннер, — можете бранить меня сколько влезет, но мне это всё не нравится!» Я ожидал, что он заговорит: он с самого ухода Лизы раздувался словно сердитая лягушка. «Я не про само эссе! — продолжал немец. — О его достоинствах, академизме и выводах можно спорить, но я себя крайне неуютно чувствую в этой атмосфере натянутой, суггестированной истеричности! Я не понимаю, кто мы: исследователи или какие-то сектанты, дервиши, сами себя доводящие до иррационального экстаза?»
Лиза, кстати, на этом месте вернулась и, тихо сев на своё место, поглядывала на участников диалога ещё блестящими глазами. Боясь, чтобы она снова не убежала, я поспешил вмешаться:
«Альфред, дорогой мой, понимаю, что вы временами чувствуете себя неуютно, и от небольшой части даже солидарен, но предлагаю вам просто перетерпеть! Видите ли, Елисавета Фёдоровна — единственный религиозный персонаж в нашем списке, и я рад, что Лиза выбрала именно её! Мы стремимся к наиболее полному охвату всех слоёв русского общества перед той страшной национальной катастрофой вековой давности, и прекрасно, что у нас есть хоть один представитель духовенства, а иначе мы бы вовсе остались без него!»
«Настоятельница Марфо-Мариинской обители не была монахиней в точном значении слова, на что нам совершенно справедливо сегодня указали, — парировал Альфред. — Поэтому её нельзя считать представителем духовенства pari passu[41]. А если вы используете слово «духовенство» в широком смысле, почему мы не взяли «святого старца», духовника её сестры?»
«И слава Богу, что не взяли! — воскликнул я, с трудом сдерживая смех. — И слава Богу, Альфред, иначе вместо чувствительности Лизы Арефьевой, такой по-человечески понятной и симпатичной, мы, возможно, наблюдали бы в этой аудитории первобытную магию, остервенелое изуверство, цыганский кутёж и хлыстовские радения! Вы этого хотели?»
Штейнбреннер пытался что-то возражать о том, что Распутин хлыстом совсем не был, что, по крайней мере, мнения об этом разнятся, но стушевался на фоне новых смешков. Даже Иван коротко рассмеялся, чего обычно не делал, и заметил:
