«Браво, ваше величество! Да, выгоняя сентиментальность из одних дверей, можно легко пропустить, как в другие входит изуверство. Я, правда, понимаю упрёк Альфреда в нашем «сектантстве» и, более того, признаю, что почти никакое сущностное погружение в тему религии не может обойтись без известной доли фанатизма. Возможно, именно поэтому Достоевский поспешил проповеди помянутого сегодня старца Зосимы, производящие ровно такое же впечатление…»
«Ничего подобного!» — тихо возразила Марта.
«… Ровно такое же, — продолжал Иван, — поставить куда-то ближе к началу романа, чтобы, так сказать, выдать весь объём несколько розового пафоса в одном месте и потом сгладить выступы этого пафоса шероховатостями жизни. О чём, если я не ошибаюсь, пишет Роуэн Уильямс в своей книге о Достоевском. Кто-нибудь, кстати, её читал?»
«Я читал, — откликнулся Алёша. — Книга толковая, неглупая, даже местами вдохновенная. Но, читая, изумляешься тому, как её автор десять лет нёс на себе служение главы одной из христианских церквей, и начинаешь понимать, просто своими глазами видишь, насколько западное христианство перезрело и даже по-старчески обессилело».
«Ребятки, — проговорила Ада, хмурясь, — забавно, конечно, наблюдать за вашим интеллектуальным бадминтоном, чувствуешь себя даже польщённой тем, что сидишь в окружении таких умников, но что же мы дальше будем делать? Обсуждать поставленные вопросы — Борис, спасибо за текст! — вы не хотите, а из такого говорения сборника не сделаешь».
«Из бесцельного говорения его действительно не сделаешь, — согласился Борис. — Поэтому предлагаю к обсуждению вопрос, который я пробовал включить в эссе, но Алёша его вычеркнул. Простите, что с «бесцеремонностью моей нации» продолжаю на нём настаивать. Было ли убийство великого князя Сергея Александровича ритуальным? Я не имею в виду всякие заговорщицкие глупости или тем более еврейский след! — замахал он руками. — Но, например, Дмитрий Гришин в своей статье под названием, кажется, «Сергей и Елизавета» проводит выразительную параллель между убийством царевича Димитрия, ставшим как бы прелюдией, бикфордовым шнуром первой русской смуты, и гибелью мужа нашей героини, тоже ведь великого князя, то есть в некотором смысле слова «царевича». Вторая смута, как мы все знаем, своей кровавостью далеко превзошла первую. Знаю, что всё это звучит очень невнятно, но мне видится, что и нож угличского убийцы, и каляевский выстрел стали как бы последним ударом больной нации в свою собственную голову, ударом, после которого некие адские псы, уже ничем не удерживаемые, срываются со своей цепи. Разве вы не чувствуете того же самого?»
«Аргумент ad sensationem[42], - нахмурился Штейнбреннер. — Самый негодный из возможных».
«Ахеронт, — пробормотал Иван. — «Ахеронтом», адской рекой, эту народную стихию называл и сидящий здесь Пал-Николаич, и, в общем-то, они все. Да, конечно, чувствуем».
«Нам нужен эксперимент, — тихо проговорила Лиза, глядя прямо перед собой. — Я этого боялась. Но одновременно почти что ждала. Кто будет Каляевым?»
«Я готов, — сдавленно ответил Алёша. — В конце концов, это я отказался от первой роли и взамен пообещал играть кого угодно. Хотя, само собой, без всякого удовольствия…»
«Каляевым буду я, если только мне дадут двадцать минут для подготовки, — отрезал ему Сухарев. — Хотя бы потому, что я тоже Иван. Это даже не обсуждается». Он коротко осклабился, показав нам зубы, что при известной фантазии можно было увидеть как улыбку.
