Последнее, само собой, предназначалось только для её ушей, но девушка будто лишь этого и ждала.
«Блузку? — вскричала она на весь кабинет, так что на нас начали оглядываться. — Конечно, Андрей Михайлович! Ради вас — что угодно! Обязательно застегну! И расстегну тоже…»
На этом месте рассказа Могилёва и автор, и рассказчик рассмеялись.
— Да, да, — говорил историк, отсмеиваясь. — Вот и нас тогда разобрал смех, едва мы отошли от кафедры на безопасное расстояние.
«И всё же это форменное хулиганство с твоей стороны», — упрекнул я её.
«Ага!» — отозвалась девушка счастливо и бездумно.
«Нет, я всерьёз, ты уж прости за занудство… Ты, во-первых, смутила молодых коллег, они не знали, куда спрятать глаза. Твои косточки теперь неделю будут перемывать».
«Так в этом же и была цель, Андрей Михайлович!» — возразила Настя.
«Да, но я не ждал от тебя такой самоотверженности… И ради чего? Что такое этот проект? Всего лишь минутный эпизод в твоей жизни, — заметил я взрослым, скучным и благоразумным тоном. — А на кафедре тебе, возможно, работать долгие годы, так стоило ли…»
«Я совсем не решила, где я буду работать! — вспыхнула моя аспирантка, — Вы меня, что, осуждаете? Мне казалось, мы подружились!»
«Да нет же, Настенька, почему осуждаю! Восхищаюсь энергией, юностью, находчивостью, актёрскими талантами; самую малость сожалею о том, что только я, наверное, и сумел их сейчас оценить…»
«Неужели? — не согласилась она. — Это ведь было так преувеличенно, так карикатурно! Ну, у кого пришло бы в голову принять это за чистую монету?»
«Чтобы увидеть твою «пуговицу» с юмором, надо ведь самому иметь чувство юмора, — пояснил я. — Человек, задавленный рутиной или имеющий семьдесят лет жизни за плечами, и жизни несладкой, какой она часто бывает в России, не всегда способен найти в себе это чувство. И у меня не поднимается рука кинуть в него за это камень…»
«Понимаю, понимаю… Но да, про семьдесят лет: что вам сказала Марковна?» — оживилась девушка.
«Всё же не «Марковна», а «Ангелина Марковна», — исправил я её. — Тебе и вправду интересно?»
«Конечно, интересно!»
Я пересказал ей свой диалог с временно исполняющей обязанности начальника кафедры, как и вам — почти дословно. Настя от восхищения даже рот раскрыла. (Мы уже успели выйти на улицу и стояли перед корпусом факультета.) Выдохнула:
«Как хорошо! Особенно вот это: «В первую очередь она женщина, и только в десятую — аспирантка!» Или «Когда вы успели стать моим исповедником?» — тоже ведь отлично! Слушайте, вы… вы — степной волк!»
«Вот здрасьте, приехали!» — растерялся я от этого сравнения.
«Нет, серьёзно: вы стали рычать и скалить зубы! Это я, что ли, на вас влияю в хорошую сторону?»
«Сразу уж и в хорошую?» — не мог я не улыбнуться.
«А то как же! — и вдруг она слегка посерьёзнела: — А моим исповедником вы будете?»
«Ещё раз говорю, Настя, что настоящей исповеди я принять не могу», — ответил я.
«А я ещё раз отвечаю, что мне не нужно настоящей, хватит такой, которая «понарошку»! За что вам запретили служить в церкви? Что вы такого натворили? Извините, конечно, что я так легковесно спрашиваю…»
«За то, что вышел из монастыря, а вышел из него добровольно, сознательно и без всякой за собой вины».
«Вы мне обязательно всё расскажете, хорошо? Простите, конечно, за то, что я так бесцеремонно лезу в вашу жизнь! — тут же повинилась она. — Но должна ведь я знать, кто у меня научный руководитель!»
— Время, однако, было обеденное, и Настя направилась к ларьку с шаурмой. Я вежливо отказался от шаурмы: за время, проведённое в монастыре, я отчасти отвык от мясной пищи, хотя в строгого вегетарианца, или, по-православному, постника, так и не превратился. Став неподалёку от ларька и пользуясь временем, нужным Насте для того, чтобы оплатить и забрать заказ, я позвонил Аде Гагариной.
Староста группы сто сорок один ответила почти сразу и радостно сообщила мне, что всё в полном порядке. Она, дескать, совсем недавно встретилась с самим деканом факультета, который пригласил на беседу всех старост четвёртого курса, и получила от него заверения, что нашу лабораторию никто не закроет. Разумеется, если мы сами не выйдем из берегов и продолжим заниматься тем, чем и должны, а, к примеру, не устраивать студенческие бунты. Принятые ей утренние меры возымели действие — что она за молодец!
«Да, моя хорошая, вы молодец», — похвалил я её: объяснять ей наспех, что нашему проекту и без её забастовки ничто не угрожало, не имело никакого смысла. Про себя я подумал: вот так и рождаются мифы!
