«Пусть бывшего, — пришлось согласиться мне, — хотя я бы на вашем месте не зарекался… Мир, если глядеть на него через эту линзу, становится невыносимо плоским, скучным и пошлым. Я не хочу жить в таком мире, и чтобы мои дети или соотечественники, все без единого исключения, жили в нём, не хочу тоже! «Замок розовых иллюзий», вы говорите? Вы не знаете, Настенька, что такое настоящее бегство от реальности! Монастырь — вот башня из слоновой кости! О, я не про всех его насельников! — тут же оговорился я. — Без всякого сомнения, есть люди, способные именно в монастыре углубиться внутрь себя, совершать незримый труд на благо мира. Я видел таких людей и счастлив, что разговаривал с ними. Но ваш покорный слуга — не из их числа, и это не ради похвальбы говорится, а наоборот, в порядке самоуничижения. И потóм, каждый хорош на своём месте. Не знаю, правда, насколько именно я хорош на своём: в конце концов, ваша оговорка про «даже» очень показательна…»
«Вот ещё! — девушка сердито мотнула головой. — Теперь всю жизнь будете мне припоминать это словечко! А я одного не поняла: когда вы успели меня разжаловать и перешли со мной на «вы»?»
«Неужели это выглядит как разжалование?» — усомнился я.
«С вами — да! — подтвердила она. — Из вас «ты» нужно выцарапывать когтями. И что это ещё на «вы, Настенька» в стиле позднего Тургенева?»
«Извините, Анастасия Николаевна!» — повинился я.
«Давайте лучше не «извините, Анастасия Николаевна», а «извини, Настя»! Идёт?»
«Понимаете… понимаешь, мне неловко это «ты» устанавливать только с моей стороны, — пояснил я. — Получается этакое покровительственное высокомерие в духе «ты, деточка», разве нет? Что, нет? А если взаимно перейти на «ты», то выйдет панибратство. Я же всё-таки твой научный руководитель! Как мне высказывать замечания по тексту диссертации человеку, с которым я на «ты»?»
Настя задумалась над этой проблемой и, пока мы шли к даче, ничего мне больше не сказала.
— Дом мою аспирантку восхитил, — продолжал рассказ Могилёв. — Разувшись, хоть я убеждал её этого не делать, она проворно обежала все комнаты, а после, снова спустившись в прихожую, убеждённо заявила: здесь и можно, и нужно организовать работу лаборатории! Лучшего места сложно и придумать. Я только хмыкнул.
Тонкая, не чета нашей, плёнка в оконных проёмах, оставленная строителями, действительно кое-где порвалась. Мы сняли её и стали натягивать новую, в два слоя. Работали мы быстро и управились со всем домом, включая второй этаж, кажется, часа за два. Между тем обогреватель в теперешней столовой — она напротив этой «библиотеки» — согревал выстывшее с зимы помещение. Закончив, мы вернулись в столовую, и я согласился: да, работать здесь целой группе, пожалуй, можно! Только вот нет никакой мебели… Ну, пусть каждый принесёт из дома табуретку! — возразила девушка. Или купит складную. А она со своей стороны обещает как можно скорей отправить в оргкомитет конкурса Приложение Б, глядишь, и не останемся без денег. Как же так? — опешил я. — Мы ведь заложили в проектные расходы книги, билеты, командировочные, но никак не покупку новой мебели! Ах, какой я наивный! — попеняли мне. Товарные чеки на книги несложно и подделать.
«Не буду я ничего подделывать, — проворчал я. — Ты меня, кажется, перепутала со своим Антоном…»
«Вон так! — притворно возмутилась девушка. — Меня с Антоном, значит, считают плебеями? Мы — шариковы, а вы — профессор Преображенский? Я бы вам, Андрей Михайлович, сейчас с удовольствием чем-нибудь засветила по голове! Диванной подушкой, например. Вас только и спасает, что у вас тут шаром покати!»
«И за что, спрашивается? Можешь рассмотреть в качестве инструмента вот ту швабру, что стоит в углу», — предложил я.
«Нет уж! — отказалась она от швабры. — Ещё оставлю отечественную науку без кадров…»
— На обратном пути в посёлок Зимний, — повествовал историк, — Настя вдруг захотела знать все подробности моего выхода из монастыря. И я рассказал ей эти подробности — всё то же самое, что рассказывал и вам дня три назад. История о девушке, пришедшей ко мне на исповедь, её захватила больше, чем я предполагал.
«Так она была красивой, молодой?» — начала допытываться моя аспирантка.
«Д-да, молодой, — припоминал я. — И, кажется, красивой тоже…»
«Вы были увлечены ей? — настырно пытала собеседница. — Извините, что спрашиваю».
«Нет, что ты, как можно! — испугался я. — Это ведь табу для священника, а для иеромонаха особенно».
«Но после, когда вышли?»
«Я ведь не ради неё выходил! — резонно заметил я. — А когда вышел, её, само собой, простыл и след».
«Ах, как жалко! А что, вы о ней не мечтали? Она вам не снилась хоть изредка? Впрочем, — оборвала она сама себя, — это не моё дело, а я даже и знать не хочу, снилась она вам или нет, и в каких позах…»
«Настя, Настя! — упрекнул я её. — Это очень грубо».
