«Потому! — разгорячился я. Это был сложный разговор, я рисковал непониманием и осуждением, ведь у молодости на всё бывают свои, чёрно-белые ответы, но бесстрашно продолжил: — Потому, моя милая, что я тоже, как и вы, хочу справедливости! Уж если вы расставляете все точки над i с последней откровенностью, вспомните студентку, которая мне «предлагалась» во время экзамена и про которую у вас слетело с языка, что это было бы, случись что, её личное дело! Извините, но я не понимаю, чем один случай принципиально отличается от другого! Только тем, что доцент Могилёв — прогрессивный дядька, а профессор Бугорин — старый, скучный и немного злобный самодур? Но это — предвзятость, которая и есть несправедлива! Или тем, что Марта год назад была совсем наивным созданием, малышкой, которая не понимала, что происходит? Но ведь по паспорту Марте в прошлом году уже исполнилось двадцать лет, сколько же примерно или на год больше, чем той молодой дурёхе, что мне делала намёки! Не может ведь быть человек обвинён в том, что он не читает чувства другого как открытую книгу и не видит внутреннего возраста чужой души! Ада, я уважаю ваш благородный гнев, я тоже возмущён тем, что произошло год назад, и не нахожу для произошедшего слов, но я хочу, чтобы любое воздаяние было не слепым и не избирательным, а именно правосудным! Дурной, даже безобразный поступок — это ещё не преступление! Иначе бы мне пришлось провести несколько лет в тюрьме за свой собственный!»
Мы немного помолчали.
«Не льстите себе по поводу вашей чрезмерной прогрессивности, — глухо проворчала Ада. — Ладно. Может быть… Я не согласна с вами, имейте в виду! — тут же оговорилась она. — Потому что такого происходить не должно! Потому что сознательно ставить человека в условия, в которых ему выгодно продаться, — это гнусно, как бы это ни выглядело юридически! Но готова махнуть рукой, чисто из уважения к вам. Однако рукой я махну, только если всё случилось так, как вы видите: он предложил, она отказалась. А если не так? Почему и надо выяснить все детали!»
«И вы будете выяснять?» — недоверчиво переспросил я.
«Я лично — нет, если есть другой способ. Я с этой девочкой не нашла общего языка, — пояснила староста. — А вот вам, государь, сам ваш христианский Бог велел. Господи, Андрей Михайлович, — немного смягчилась она, видя моё лицо, — я знаю, что много прошу! Знаю, что лезу в тонкие материи грубыми лапами! Но вы могли бы хоть попробовать? Особенно если само сложится, если она сама признается, а она признается, когда такие письма пишет? И передать мне только одно: всё случилось, как вы себе навоображали в своём неисправимом христианском идеализме, или как боюсь, что оно могло быть? Была уголовщина или нет? Да или нет? Только одно слово, мне больше ничего не надо! Со всем остальным я справлюсь сама. Вам неужели не жалко эту девочку с глазами оленёнка? А представьте себе, что таких оленят будут каждый год приглашать на квартиру декана! Разве хорошо? Вы… попробуете?»
С изумлением я увидел, что в её глазах вдруг появились слёзы. Впрочем, конец её речи тоже задел во мне какую-то чувствительную струну. Согласен, сентиментальным чувствам поддаваться глупо, особенно когда такие чувства в вас пробует пробудить политик, хоть и начинающий, но Ада искренне верила в то, что говорила. И… так ли уж она была неправа? Я понял, что слёзы на глаза наворачиваются и у меня. Не таясь, я вытер их сложенной матерчатой перчаткой и медленно кивнул.
— Разговаривая с Адой, мы немного опоздали к распределению ключевых ролей предстоящего эксперимента, — продолжал рассказчик. — Когда мы вошли в Raum Vier, стулья уже расставили особым способом: один для председателя суда, один — для обвинителя, один — для защитника, один — для обвиняемого, несколько — для присяжных, несколько — для свидетелей и зрителей. Господин Рутлегер, увидев меня, поспешил мне сообщить, что он вызвался быть одним из присяжных, так вот, не против ли я в качестве руководителя проекта? Нет-нет, вежливо заверил я, про себя думая: как тут, на чужой территории, скажешь «нет»? Кроме того, это и логично, что иностранцы принимают такое живое участие в судьбе министра иностранных дел Временного правительства. Он ведь в их глазах, пожалуй, действительно — отец русской демократии и, очень может быть, гигант мысли…
Настя, когда мы со старостой вошли, посмотрела на нас хмуро и пристально. Ничего, однако, не сказала.
«Мы вас потеряли! — весело сообщил Герш. — О чём это вы двое так долго беседовали с глазу на глаз?»
«О государственных делах, — ответил я ему в тон. — Ада хотела, чтобы я назначил её имперским дознавателем. Мне пришлось «высочайше соизволить» в устной форме».
Умысел при этом объявлении у меня был вот какой: публичная передача Аде полномочий «расследовать» разные неизвестные нам тайны как бы несколько вводила её в рамки и накидывала на её молодое рвение узду некоторой ответственности перед коллективом. Ну, или я просто хотел на это надеяться…
