«А почему не в письменной?» — вдруг спросила Ада, и я первый раз увидел в её глазах нечто вроде женской лукавости. До того мне казалось, что эта девушка сознательно отвергает любую женственность.
«А почему бы, действительно, и не в письменной? — согласился я. — Мне нужен лист бумаги…»
Лист бумаги принёс лектор Немецкой службы академических обменов, он же любезно предложил в качестве стола использовать маркерную доску, временно сняв её с креплений и положив на подлокотники двух складных стульев.
«Осмелюсь заметить, Sire[66], что для большей торжественности и, так сказать, сценичности лучше бы вам не самому писать, а продиктовать кому-нибудь!» — вырос откуда-то Тэд.
«Хорошо, — согласился я. — Кто-то знаком с дореформенной орфографией?»
«Я знаком, — сообщил Иван. — «Вѣтеръ вѣтки поломалъ, нѣмецъ вѣники связалъ…» и всё такое прочее».
«Простите, какие веники?» — озадачился Рутлегер.
«Это гимназический стишок для запоминания слов с буквой «ять»», — пояснил я. Иван меж тем был готов к диктовке, и я продиктовал ему:
Апрѣля 12-го. Александру Керенскому, также извѣстному подъ именемъ Альберты Гагариной, всемилостивѣйше повелѣваемъ быть имперскимъ судебнымъ слѣдователемъ по любымъ дѣламъ.
Иван, написав это, добавил строчку:
На подлинномъ Собственной Его Императорскаго Величества рукою подписано:
Ниже этой строчки я написал «Николай», поставив, однако, это имя в кавычки, словно оно было не именем, а видом служения или должностью: так сказать, «старший николай империи».
«Неплохо бы тебе контрассигновать», — заметила староста пишущему, будто для неё получение и даже составление таких бумаг были рутиной. Этот глагол, как вы, наверное, знаете, означал «поставить одну подпись рядом с другой» в порядке свидетельствования, что бумага действительно подписана неким лицом.
«Я не против, — ответил Иван. — Но в качестве кого?»
«Начальника штаба верховного?» — предположил я.
«Но разве я уже начальник штаба? — ответил мне молодой человек вопросом на вопрос. — Ожидаю повелений, если цитировать телеграмму моего исторического визави от второго марта».
«Ах, каким ужасным днём было то проклятое второе марта! — вполголоса заметил Герш, стоявший неподалёку. — Мне до сих пор икается, а этот вспоминает с медным лбом. Чистый генерал Алексеев, действительно…»
«Иван прав! — высказался Штейнбреннер, который тоже наблюдал за всем. — Письменного назначения начальника штаба ещё не было!»
«И чем будет заниматься штаб, если мы не ведём боевых действий?» — добавил Кошт. Как-то уж больно всерьёз они все воспринимали нашу игру…
«Иван, просто распишись рядом!» — предложила староста. Сухарев, немного посомневавшись, так и сделал, выше подписи написав слово:
Скрѣпилъ.
Ада поблагодарила нас и, взяв бумагу, с невозмутимым видом убрала её в свой «портфель»: её большую чёрную сумку для бумаг сложно было назвать по-другому, в любом случае, представлению о дамской сумочке она точно не соответствовала.
Конечно, в уме человека, внимательного к деталям, наверняка родились бы вопросы: отчего Александр Керенский «также извѣстенъ подъ именемъ» Альберты Гагариной? Разве героев исторических фильмов внутри самих фильмов называют по имени актёра? И почему подпись «Николай» «антиисторично» заключена в кавычки? А вслед за этими вопросами естественно шёл новый: мы ещё занимаемся исторической реконструкцией или, подобно последователям секты «Союз славянских сил Руси» (сокращённо — СССР), начали баловаться «игрушечной суверенностью»? Я надеялся, что нет… Но как, любопытно, это всё выглядело со стороны? Украдкой я глянул на Рутлегера. Нет, немец ничего не спрашивал, не вязал веников и веток, не взвешивал и не продавал в Вене за две гривны. Он просто наблюдал за происходящим во все глаза. Видели бы вы тогда его глаза по пять рублей! Виноват, по два евро.
