Голоса безмолвия полностью

Сам этот вопрос родился из природы нашего искусства, верившего, что оно присваивает себе возрожденные произведения, а также из идеи совершенства, которая, смешивая в одну кучу искусство, вкусы и картинку, внушает нам, что Джотто – это улучшенный Тадео Гадди или очищенный Чимабуэ, а Рембрандт – улучшенный Арт де Гелдер или увеличенный Эльсхаймер. История живописи, бесспорно, существует, но вот существует ли история творчества – в этом мы не уверены, потому что изображения точно принадлежат истории, а гений – не всегда. Поэзия Корнеля не следует за творчеством Шекспира, хотя трагедии Корнеля появились после драм поэта Возрождения Шеландра. Именно благодаря фундаментальным ценностям, содержащимся в произведениях давно минувших эпох, последние продолжают нас потрясать и приобретают автономию, которая длится, пока основатель не столкнется лицом к лицу с эпигоном. Но даже если нам случается спутать эпигона с творцом, мы никогда не спутаем творца с эпигоном: «Возничий» и «Короли» Шартра – это ни в коей мере не творения эпигонов. Подражатель делает все то же, что и мастер, но с неуловимым изъяном – как привычный поход на воскресную мессу повторяет мистический опыт, но с изъяном. Незаметность этого изъяна и его изменение вследствие метаморфозы не в силах затушевать различие между произведением, которое угождает нашему вкусу, и произведением, которое потрясает нас своей завоеванной автономией. Никакой анализ нашего отношения к искусству не возможен, если мы будем с одной мерой подходить к тому, что является произведением искусства, и тому, что им не является. Новые ценности, воплощенные творцом, на протяжении истории, встречаются с ценностью, которая их объединяет, структурирует и делает искусством – не в том смысле, какой в это слово вкладывали эстеты, а в том, каким наполняем его мы, чтобы выразить особое качество, одинаково характерное для первобытной живописи и для портрета кисти Рафаэля. Если бизон мадленской культуры больше, чем знак, и больше, чем иллюзия, если он – другой бизон, не такой, как в реальности, разве это случайно? Он – не подобие настоящего бизона, как и идол. Как и Афродита. Как и шумерская богиня. Выработка египетского стиля как выражения соперничества с миром шла не по линии следования портретному сходству, чем занимались многие другие, а по линии достижения фронтальности. Но мог ли художник, чуждый египетским ценностям, открыть эту фронтальность? А художник, чуждый христианским ценностям, – готический стиль? Глубина веры скульптора не гарантировала глубины его искусства, но соперничество, объединяющее и противопоставляющее Египет эпохи фараонов и его скульптуру и Европу эпохи расцвета христианства и статуи соборов, могло родиться, только если скульптор был в первом случае египтянином, а во втором – христианином. Фальсификатор может скопировать или «сконструировать» Еву, но не Еву из Отёна; Энгр может назвать одну из своих картин «Мадонной», но соперничает он не с Девой Марией, а с другими картинами. Как и бизон из пещеры Альтамиры, Амьенская Богоматерь принадлежит другому миру. Так на смену Священному Писанию пришла мифология: у великих мастеров Ренессанса поэзия, к которой стремилась живопись, не сводилась к декорации. Чтобы пейзаж уменьшил, а затем и вовсе изгнал фигуры, он должен был перестать быть просто неким местом. Было бы возмутительно, если бы история портрета – от царей Лагаша, похожих на коренастые колонны их храмов, до наших дней, включая надгробные памятники с лежащими фигурами, – и присвоения живописью модели как высшей ценности, если бы в обществе и даже среди художников не доминировало мнение, что современное искусство чуждо любым ценностям.