Если бы мы не знали искусства исчезнувших цивилизаций, наше мнение о них было бы совсем другим. Аполлон все еще созерцает угасающий след, оставленный богами Тира, презиравшими поэзию и скульптуру. Мы познакомились с шумерским искусством, когда его называли халдейским, – до того как произошло выделение Шумера в отдельную цивилизацию. Мы лучше (и с другой стороны) знаем живопись мадленской культуры, чем историю первобытного общества; скифские пластины знакомы нам лучше, чем образ жизни степных племен, а «Дама из Эльче» – лучше, чем нравы и обычаи иберо-финикийцев; религиозное и социальное устройство обществ доколумбовой эпохи известно только специалистам, а страстные поклонники индуистской скульптуры не обязательно разбираются в истории Индии и Веданты. Искусство Азии постепенно входит в нашу культуру, тогда как мифический Восток так и не стал в нашем восприятии аналогом античности. Почему такого успеха добилась немецкая теория «культур» (понимаемых как независимые одна от другой и смертные цивилизации), особенно в ее облегченном варианте, без уточнений, предлагаемых ее авторами? Потому что эта теория, выводя зависимость религий от органической жизни породивших их культур, вступает с религиозными цивилизациями в диалог, отводя религии подчиненное положение не только в области форм; «Закат Европы» часто представляется более глубоким размышлением на тему судьбы художественных форм. Допустим, что исчезнувшие цивилизации умерли, но их искусство живо: даже если мы никогда не узнаем, что происходило в Египте периода Древнего царства, созданные в то время статуи находятся в наших музеях и ведут с нами разговор.
Мы рассуждаем о прошлом так, словно оно занимает в нашей цивилизации то же место, что старинный памятник в современном городе, хотя знаем, что это не так. Для очень небольшого числа людей, увлеченных историей, прошлое – предмет изучения, и ответ на каждый заданный вопрос есть маленькая победа над хаосом. Для всех остальных прошлое оживает, только если превращается в подробную выдуманную легенду, но на чем она основывается? Что такое для нас Греция, Рим и Средневековье, если не памятники, статуи и поэзия (я не говорю «стихи»). Имя Александра приобретает в нашей памяти бронзовый блеск не столько благодаря его военным кампаниям, сколько благодаря мечтам, которые оно навевает. Пока о завоевателях не вспомнят художники, они остаются просто солдатами, одержавшими ту или иную победу, и мелкие победы Цезаря известны лучше, чем победы Чингиза. О жизни повествует не историк, а художник, чувствующий, о чем мечтают люди. Искусство задает формы истории, которая имеет мало общего с реальной, зато дает людям пищу для размышлений: великие римляне действовали бы в Конвенте не так, как Плутарх.
Миф о Ренессансе утратил бы часть своего блеска, не будь Сикстинской капеллы. А от тех плохо изученных областей, куда еще не добрались историки, исходит мощное ощущение поэзии. В числе разнородных произведений искусства народа чамов мы встречаем изображения Шивы, в которых малазийское изящество пробивается сквозь дикость, словно очертания храма, на который смотришь с лесной опушки через покрытую каплями росы огромную паутину. Это пример поэтичного искусства, рожденного на границе двух культур, когда происходит смешение Явы с Полинезией, Китая со степью, Египта с Грецией, Греции с Индией, Византии с Персией, ислама с Испанией и Испании с Мексикой… Яркий тому пример – загадочная скульптура «Воин» из Капестрано. Глядя на нее, а также на «средиземноморский» торс из Хараппы, на два тысячелетия более древний, чем Греция, на наскальную живопись и иллюстрации к книгам, тексты которых утрачены, невозможно не услышать призыв, подобный тому, что слышали исследователи неизведанных морей, и этот призыв необъяснимым образом связан с гением изобразительного искусства, своей аурой расширяющего наши знания, и серебряным колокольным звоном, благодаря Микеланджело раздающимся над флорентийскими гробницами. Но эти колокола звонят и по погибшим городам.
