Я так хотела повидаться с ним наедине, но вместо этого в комнату ввалились мы все.
– Он мёртв? – спросил Коди.
– Тс-с, – сказала сиделка. – Нет, он не мёртв, но немного не в себе. Не пугайте его.
Он выглядел иначе, чем я ожидала, но я решила, что это всё из-за того, что его глаза и рот были закрыты. Я увидела доброе, круглое лицо, очень бледное, с клочковатыми седыми волосами. Больше всего он был похож на постаревшего дядю Дока.
Дядя Док взял Бомпи за руку и осторожно погладил её.
– Бомпи, – шепнул он. – Бомпи?
Бомпи открыл глаза, моргнул и уставился на него.
– Питер? – спросил он дядю Дока.
– Питер? – удивился дядя Док. – Кто такой Питер? Это я… Док… Иона.
– Ионы нет дома, – сказал Бомпи. – Он уехал в лагерь.
Дядя Док закусил губу.
– Бомпи? – спросил дядя Мо.
Бомпи внимательно посмотрел на дядю Мо.
– Ты кто? – спросил он.
– Это я, Моисей.
– Моисея нет дома, – сказал Бомпи. – Он уехал в лагерь.
Дядя Стю сказал:
– Бомпи? Ты помнишь меня? Это Стюарт.
Бомпи снова моргнул, три или четыре раза.
– Стюарта нет дома, – сказал Бомпи. – Он уехал в лагерь.
Потом к нему подошёл Коди, и Бомпи сказал:
– О! Вот и Моисей. Ты уже вернулся из лагеря?
Коди ответил:
– Да. Я вернулся из лагеря.
А когда к нему подошёл Брайан, Бомпи сказал:
– А вот и Стюарт. Ты тоже уже вернулся из лагеря?
И Брайан ответил:
– Да.
А потом к нему подошла я, встала возле него на колени и сказала:
– Бомпи? Ты знаешь, кто я?
Он внимательно посмотрел на меня и спросил:
– Ты Маргарет?
– Нет, – сказала я.
– Клэр?
– Нет.
Брайан сказал:
– Софи, прекрати. Он не знает тебя.
И Бомпи сказал:
– Софи! Ты Софи?
А я ответила:
– Да.
Кажется, что мы провели у Бомпи уже намного больше недели, а в первый океанский поход вышли целую жизнь назад.
В первый день Бомпи почти всё время спал и не узнавал нас. На второй день Софи стала рассказывать Бомпи его же истории. Она сказала:
– Помнишь, Бомпи, когда ты был молодым и жил на ферме в Кентукки, твоя семья обменяла двух мулов на машину? Помнишь, Бомпи?
Он широко открыл глаза и кивнул.
– А помнишь, Бомпи, как ты поехал в город, чтобы забрать машину и вернуться на ней домой? А потом, по пути домой…
На каждую фразу Бомпи кивал и говорил:
– Да-да, это был я.
– А в воде, когда ты барахтался, барахтался…
– Я? – спросил Бомпи.
– Ты был под водой, глубоко под водой…
– Вот это я не очень хорошо помню, – сказал Бомпи.
Днём Софи рассказала ему другую историю.
– Помнишь, Бомпи, когда ты был молодым и жил в Кентукки, близ реки Огайо, ты однажды решил перейти по железнодорожному мосту…
– Да-да, большой мост, на опорах, – сказал Бомпи.
– Помнишь, было так ветрено и дождливо…
– Да-да.
– А когда пришёл поезд, тебе пришлось разжать руки, и ты упал в воду…
– Да-да, это был я.
– И вода кружилась, бросала тебя туда-сюда, и тебе не хватало воздуха, и…
– Вот это я не очень хорошо помню, – сказал Бомпи.
Она пересказала Бомпи все истории, которые рассказывала нам, а мы все по очереди заходили и выходили из комнаты и молчали, внимательно слушая. Бомпи помнил практически всё, что она рассказала, за исключением того, как он тонул.
Однажды, когда я был в комнате вместе с Софи, она рассказала историю, которую я ещё не слышал. Всё было примерно так:
– Бомпи, помнишь, когда ты был очень маленьким, совсем ребёнком, и отправился в плавание с родителями?
– Правда? – спросил он.
– В океан, в широкий, синий-синий океан. И ты плыл и плыл, а потом небо стало очень серым, и завыл ветер – помнишь?
Он посмотрел на неё, несколько раз моргнул, но ничего не ответил.
– Ветер, помнишь? Он выл и завывал, а лодка качалась, и стало очень холодно, и твоя мама завернула тебя в одеяло и положила в шлюпку… помнишь?
Бомпи уставился на неё, но по-прежнему ничего не отвечал. Софи торопливо продолжила:
– Помнишь? Помнишь? И… и… ветер… холод… и вода, стена чёрной воды обрушилась на тебя, и ты плыл, плыл и плыл… а… а… родители… родители…
Она посмотрела на меня умоляющим взглядом, и мне вдруг всё стало ясно. Я встал на колени с другой стороны постели.
– Родители погибли, – сказал я.
Софи ахнула.
– Родители погибли, – повторила она, а потом заторопилась: – А потом ты был совсем один, Бомпи, совсем один, плыл и плыл…
Бомпи сказал:
– Но я…
Я протянул руку и коснулся её ладони.
– Софи, – сказал я. – Может быть, это не история о Бомпи? Может быть, это твоя история?
Бомпи прошептал:
– Софи, он прав. Это твоя история, милая.
Софи уставилась на меня, потом на Бомпи. Она казалась такой перепуганной и маленькой, сидя рядом с Бомпи. А потом она уткнулась головой в грудь Бомпи и долго-долго плакала.
Я оставил их вдвоём, вышел на задний двор и лёг в траву возле яблони.
Примерно через час Софи вышла и протянула мне блокнот, обтянутый синей тканью.
– Я хочу, чтобы ты это прочитал, – шепнула она. – Он ведь и твой Бомпи.
А потом она вышла через ворота на узкую деревенскую улочку.
В блокноте были письма от руки, может быть, два или три десятка, датированные последними тремя годами. Все они были адресованы «Моей Софи» и подписаны «Твой Бомпи».
