Во-вторых, подарки и подношения служили в старину неким маслом, которым смазывали колеса и винтики механизма всякого рода отношений — межличностных, социальных, политических, коммерческих и даже межгосударственных. Всем памятны картины типа «Дары послов таких-то, поднесенные к ногам императора такого-то». Главное, что «дела шли, а интересы народа никак не страдали», как сказал один древнегреческий оратор.
В-третьих, в древности не принято было с предубеждением относиться к укладу, обычаям и морали народов других стран. Плиний Старший с восхищением и гордостью рассказывал о том, с какой мягкостью и терпимостью Рим «цивилизовал диких варваров»; а Александр Великий сокрушался, что однажды ему пришлось вмешаться в похоронный ритуал в чужой стране; но тогда и в голову не приходило сворачивать торговые отношения лишь из-за того, что кто-то «не так» думает или говорит. А что сейчас? Одни государства читают другим государствам лекции о «правах человека» (притеснение женщин и меньшинств, пытки и т.д.), что вызвало бы у древних бурю возмущения. «Традиции народа и есть его царь», — заметил древнегреческий историк Геродот, описывая разнообразные, подчас противоположные, обычаи различных народов. Древние греки и римляне гордились своим прошлым необыкновенно и считали устройство своих обществ примером для подражания (как, например, Перикл об Афинах). Однако это вовсе не мешало им подвергать себя суровой критике. Фукидид и Платон, например, критиковали афинскую демократию, а Тацит — древнеримскую имперскую систему.
В эпоху Республики такие богатейшие династии, как Цезари, Крассы, Помпеи, боролись между собой не только силовыми методами (вспомним гражданские войны), но и кошельками, не жалея денег на заигрывание с народом. С упразднением республиканского строя, когда усыновленный наследник Цезаря Октавиан стал первым императором Августом, случилась важная перемена — сам император превратился в наиглавнейшего эргетиста, патрона и благодетеля. Не то чтобы богачи перестали заниматься благотворительностью — они более не смели с ее помощью преследовать свои политические цели. На этот счет, конечно, не было никаких указов или распоряжений, тем не менее никто уже не смел бросить вызов императору.
Древние римляне гордились стабильностью своей политической системы, и о переменах там не говорили — они складывались постепенно, определяясь самим ходом истории. Республика была упразднена, на императорском троне воцарился Октавиан Август, и, представьте себе, он не объявлял с сияющим лицом, что с его приходом грядут перемены и над империей встает заря новой эпохи. Первое, что заявил император — никаких перемен не будет, Сенат продолжает управлять страной и все в таком духе. Он сказал то, что простые римляне хотели от него услышать (поэт Энний выразился так: «Рим твердо стоит на фундаменте из вековых традиций и богатства его граждан»), хотя, конечно, с приходом новой, имперской, системы перемены были неизбежны.
Наши же политики, напротив, очень любят поговорить о «переменах». (Премьер Гордон Браун в своей первой речи на новом посту произнес это слово тридцать раз, но если о них так настойчиво говорят, значит, дела в стране идут из рук вон плохо.)
Конечно, по прошествии веков мы не можем точно судить, насколько переход к имперской форме правления отразился на умонастроениях простых подданных — думаем, что не очень, если судить о размахе благотворительных деяний Августа. То есть эргетические, патрональные отношения «правитель — народ» остались прежними, если не стали еще масштабнее. К слову, добавилась еще одна деталь: Август, возомнив себя божеством, повелел устроить посмертные торжества, соответствующие его небесному статусу. Видимо, это родовая черта всех диктаторов всех времен — хоронить себя то в пирамидах, товмавзолеях, либо, как в случае с Августом, с пышностью, подобающей лишь небожителям. Нынешние мелкотравчатые тираны — из той же породы (стоит только взглянуть на завещание Роберта Мугабе!).
Октавиан Август (правил с 31 г. до н.э. до 14 г. н.э.) возжелал увековечить свои деяния в тринадцатитомном автобиографическом сборнике, где он попытался ответить на нападки своих многочисленных критиков, считавших его неблагодарным, преступным, трусливым, безродным выскочкой. В 23 г. до н. э. «труд» был закончен, и император принялся за новый, известный как «Res Gestae» («Мои достижения»; буквально — «Достигнутые вещи»). Новое творение выгравировано на двух бронзовых пластинах, впоследствии вмурованных в стену его римской гробницы. По всей империи делались многочисленные копии нетленного документа.
