Можем ли мы представить себе, что в нашем обществе, где налоги платит каждый, государство вдруг превратится в классического патрона-эргетиста? Можем, но это путь в никуда. Власть обязательно возомнит себя благодетелем (правда, за наш с вами счет) и навсегда перестанет считаться с нашим мнением. Напомним, что наиглавнейший признак античного эргетизма — благодетельство за свои деньги, благодеяния за счет дарующего. Причем подобный акт милосердия шел на пользу как самому бенефицианту (в смысле демонстрации патриотизма и политической саморекламы), так и получателю даровых благ. Взаимная польза, quids pro quo, — концепция сухой статотчетности, немыслимая в наше время.
Когда Гордон Браун со товарищи истратил около 150 млн. фунтов на реконструкцию и переделку казначейства, британское общество не возжелало аплодировать такому «успеху». Та никчемная трата была ничем иным, как обыкновенной показухой и саморекламой, причем с самыми дурными последствиями для имиджа самого правительства. А вообще, это лишний раз показывает, что все правительства любят без умолку трещать об «успехах» (часто мнимых) в деле растрат («мы перевели такие суммы на А, Б и В!») и еле слышно мычат, когда дело доходит об источниках этих самых расходов. Когда же начинается трезвый анализ всей бюджетной бухгалтерии, слышится: «Как здорово, что мы потратили миллиарды на образование! Жаль только, что четверть населения неграмотна, а половина школ не дотягивает до нормальных стандартов обеспеченности оборудованием». Когда им говорят: «Вот именно — неграмотна, вот именно — не дотягивает»; министры отвечают: «Это значит, что в следующем году надо потратить еще больше!» Нет, это значит, что правительство ПЛОХО работало все предыдущие годы.
Октавиан Август тратил на благотворительность огромные суммы, но делал это осторожно, чтобы у его оппонентов не возникало ни малейшего повода заподозрить его в чем-то неблаговидном. Для себя он не выстроил ни вилл, ни «висячих садов», как это делали другие богачи, но признавался, что живет в «умеренном комфорте». Давая обществу личный пример, воздерживаясь от чрезмерного сибаритства и неоправданной жестокости, Август, практически, изменил общественный климат. История рассказывает о визите императора на виллу богача Ведия Поллио близ Неаполя. Во время пира некий раб допустил оплошность, выронив из рук дорогой стеклянный кубок. За столь «страшный» проступок Поллио (еще один из серии «прудовладельцев») приказал бросить незадачливого раба в озеро, кишевшее муренами, но тут вмешался император. Он попросил хозяина показать всю свою коллекцию кубков и бокалов. Просьбу исполнили, и Август неожиданно переколотил все экспонаты, дав жестокому рабовладельцу наглядный урок. Древнеримский правитель пошел еще дальше: после смерти Поллио он приказал разрушить ненавистную виллу и провести по ее территории общественную дорогу. Как и Юлий Цезарь, Август старался передавать по мере возможности частные земли на общественные нужды. Кстати, курорт Посилиппо на берегу Неаполитанской бухты получил свое имя от греческого названия виллы Поллио — «Pausilupon» (т.е. «Свободный от забот»).
Правда, одному из последующих императоров, Нерону, уроки Октавиана Августа не пошли впрок.
Мы уже упоминали о «героических» попытках отстроить Рим после сильнейшего пожара, случившегося в 64 г. Как только пожар унялся, Нерон загорелся желанием обратить результаты бедствия себе на пользу: он попросту присвоил себе 200 акров земли в центре Рима, начав строить на опустошенном участке (кстати, земли эти принадлежали сенаторским родам) гигантский дворцовый комплекс — т.н. «Золотой дом».
Без сомнения, это было выдающееся архитектурное творение, где использовались все новейшие строительные и технологические достижения — высокие арочные потолки, куполообразная крыша, вращающиеся помещения, сложная система коридоров, ложных проходов и тупиков-ловушек, бесчисленное количество гостиных, столовых и спален, богато декорированных фресками и произведениями искусств. Если все это золото и мрамор, все эти чудеса (например, падающие с потолка цветочные лепестки) были предсказуемы и типичны для той эпохи, то конструктивные, архитектурные новшества поражают. Никаких скучных прямых линий — все формы изогнутые, куполообразные, воздушные, как бы парящие в воздухе. Дворец органичнейшим образом вписывался в окружавшую его природу — леса, поля и озера, — и все это в самом сердце тесного Рима.
Напротив дворца Нерон приказал установить огромный, высотой в 36 м «colossus» — памятник самому себе (отсюда слово «колоссальный»). «Теперь-то я смогу пожить по-человечески!» — воскликнул Нерон, оценив великолепие своего «жилища».
