Оглядевшись и не увидев рядом своего спасителя, озадаченный черногорец продолжал свой путь. Но на особенно крутом изгибе шоссе он опять услышал тот же голос:
— Прижмись к скале!
Путник, не рассуждая, последовал совету. И в тот же момент с бешеной скоростью промчался автомобиль. Не раздайся своевременно предупреждение, гибель черногорца была бы неминуемой.
Придя в себя после пережитого потрясения, черногорец снова оглянулся и снова не увидел никого.
— Скажи мне, кто ты, добрая душа? — спросил черногорец.
И услышал в ответ:
— Я твой ангел-хранитель.
Тут-то черногорец заметил на своем плече крохотного человечка.
— Дорогой ангел, — проговорил черногорец, — спустись с плеча, я хочу тебя получше рассмотреть.
И когда крохотный человечек приблизился к ладони черногорца, тот схватил его и воскликнул:
— А где же, негодник, ты был, когда я женился?
Это было в Цетине в годы фашистской оккупации. Одного старика черногорца суд присудил по совокупности «преступлений» против «режима» к сто одному году каторжных работ. Судья спросил у осужденного, доволен ли он тем, что избежал расстрела.
— Конечно, доволен, — ответил старик. — Но думаю, что особенно тяжелым будет год, который вы мне дали сверх ста.
— Почему? — удивился судья.
— Да потому, что год вы, наверное, еще продержитесь, и мне придется тянуть каторжную лямку. Ну, а потом вас прогонят, и остальные сто лет я уже проживу припеваючи.
Таковы черногорцы. Они никогда не падают духом, оставаясь верными врожденному чувству юмора. Озорная, а иногда грустная шутка, острый анекдот звучали в устах черногорцев во все времена героической истории их родины, помогая отбиваться от многочисленных врагов. Так было и в годы второй мировой войны.
Забрали в тюрьму Марию Милошевич, почтенную старушку. Забрали за то, что ее дочь была в партизанах. После нескольких дней заточения в камеру явился молодцеватый четнический следователь.
— Говори, старуха, где твоя дочь?
— А разве ты сам не можешь догадаться? В лесу она, у партизан.
Разъяренный следователь схватил старуху за волосы и стал избивать. Потом с силой швырнул на пол. Старушка с трудом поднялась на ноги и сказала:
— Жалко мне что-то тебя стало… Вот ты, наверное, считаешь себя воякой и даже, может быть, героем. А ведь настоящие вояки сейчас с немцами воюют. А ты сражаешься с бабушкой, да еще со связанной, да еще находящейся в тюрьме. Прошу тебя, выйдешь отсюда, покажись доктору. По-моему, ты даже не парень!
За голову Цили Ковачевича — отчаянного партизанского разведчика — оккупанты назначили большую награду. Но он был неуловим. И, наоборот, в его руки попал фашистский каратель, который особенно громко хвастался, что непременно схватит Ковачевича живого или мертвого.
— Ну что мне с тобой делать? — спросил разведчик у дрожащего от страха карателя. А потом, увидев на его ногах новую обувку, приказал: — Снимай ботинки!
Перепуганный оккупант решил, что сейчас его будут расстреливать, и молча повиновался.
— Надевай ботинки! — приказал Циля. И кинул карателю свои, изрядно потрепанные. — Вернешься, доложи начальству. Ковачевича, мол, схватить не удалось, а вот ботинки его поймал. Может быть, тебе и за них сколько-нибудь заплатят…
Партизана Живко Бойовича послали в разведку с заданием пробраться в распоряжение противника, скрытно провести наблюдение и потом доложить об обстановке командованию. Живко провел в разведке двое суток и вернулся измученный, но не с пустыми руками. Командир вызвал его к себе.
— Садись, Живко, — сказал он, — и рассказывай.
— Простите меня, командир, — ответил Живко, — но я очень плохой рассказчик, и вам будет скучно меня слушать. Поэтому я и решил прихватить хорошего «языка». Послушайте лучше его. Он мне всю дорогу что-то лепетал, надоел даже!
И Живко пошел за «языком», который сидел в это время возле командирской землянки под охраной часового.
Командир партизанского взвода осматривал личное оружие бойцов. Дошла очередь до служившего во взводе писателя Душана Костича.
— Предъявите свое оружие! — скомандовал командир.
Писатель-партизан неумело подал винтовку. Она была грязной, в ржавых пятнах… Командир взвода покраснел от гнева.
— Ну, хорошо, — с трудом выдавил он из себя. — Надеюсь, боец Душан, твое перо не в таком же безобразном состоянии?
Менаду партизаном Янко и крестьянином Мило однажды произошел такой разговор.
— Скажи мне, Янко, — спросил крестьянин, — правда ли, партизанская дисциплина такая жестокая, что боец не может без приказа переложить свою винтовку с одного плеча на другое?
— Правда. А кто тебе открыл эту военную тайну?
Крестьянин сказал, что слышал он от партизана, и назвал село, откуда тот родом.
— Я знаю это село, — сказал Янко. — Там двадцать два с половиной партизана, парни что надо!
— Не понимаю, о чем ты говоришь, — рассердился крестьянин. — Разве может быть полпартизана?