— А вы знаете, няня, — сказал Нариньяни, — меня, в моем теперешнем положении, устроил бы и беспартийный врач!
Он как будто ко всем своим коллегам из «Комсомолки» относился иронически, а на самом деле за внешней иронией прятал нежное, дружеское расположение к ним. Он терпеть не мог аффектации, показухи в отношениях с людьми, а в особенности с друзьями. По-спартански мужественно, без снисходительности и поблажек он относился и к себе. Я видел его не только в дни удач и успехов, а и в горькие дни разочарований и тяжелых переживаний. Но никогда я не слышал от него слов уныния, жалоб на свою разнесчастную судьбу, не чувствовал желания поблаженствовать в теплых волнах дружеского сочувствия. Нет, он знал, на что идет фельетонист и какой судьбы заслуживает!
Столь же сдержанным он был и во взаимоотношениях с соратниками по ремеслу, коллегами по любимому его сердцем жанру журналистики и литературы. Никогда не бросался им на шею, не присылал «трогательных» телеграмм ко дням рождения и прочим юбилеям, но всегда был готов грудью защитить несправедливо обиженного и всеми силами отстаивать провозглашенную им правду.
Наши с ним взаимоотношения складывались по этим же принципам. Он был тонким, проницательным и умным собеседником. Часто звонил мне и всегда начинал с подковырки.
— Ну как, старик, ЦСКА? Мне иногда кажется, что пора эту команду перевести в класс «Б».
Тут следует пояснить, что второй, после фельетонной, страстью была у Семена Давыдовича еще и страсть спортивная. Во всяком случае, своими удачными выступлениями на спортивные темы «Комсомолка» обязана перу и темпераменту Семена Нариньяни. Многие спортивные состязания, а в особенности футбольные матчи, мы вместе просидели на уютных скамейках стадиона «Динамо». Он много писал о спорте, давал в газету футбольные отчеты и должен был, как объективный спортивный комментатор, тщательно скрывать то, что считает самой великой футбольной командой «Динамо», так же как я считал и считаю великой командой ЦСКА.
Теперь я заканчиваю свой очерк и закрываю книжки Семена Давыдовича Нариньяни — одного из замечательных порождений «Комсомолки» и дорогого товарища, который до сих пор незримо шествует по шестому этажу теперь уже состарившегося здания издательства «Правда». Его должность, его призвание — фельетонист. Я полагаю, что в данном конкретном случае слово Фельетонист надо писать с большой буквы…
Сколько бы раз мне ни приходилось сидеть в концертном зале, всегда я наблюдал одну и ту же картину.
Выступает известный певец, исполняет известный романс или популярную оперную арию. Приглядываюсь к окружающим: как они реагируют? Одним пение нравится безоговорочно, они захвачены им полностью. Другие слушают рассеянно, чем-то отвлечены. Лица третьих деловито сосредоточенны, может быть, они мучительно вспоминают и сравнивают: а как это место звучало у Собинова, Лемешева, Козловского? Но вот аккомпаниатор взял последние аккорды, отзвучали последние слова романса в устах певца. Раздаются аплодисменты. Не жидкие, но и не бурные, а средние, официально-уважительные. Какими и полагается вознаграждать исполнителей, раз уж ты присутствуешь на концерте.
Выступают музыканты, танцоры, акробаты. Все повторяется: чопорные улыбки, рассеянные взгляды, вежливые хлопки. Катится время, катится концерт. И кто-то украдкой смотрит на часы, и кто-то откровенно зевает…
Но вдруг картина меняется. Нет натянутой торжественности, исчезла плохо скрываемая скука, растаял ледок официальщины. Это тот же эстрадный концерт и уже не тот. Лица зрителей и слушателей оживлены, из зала повеяло раскованностью, весельем. Раздаются смешки, восклицания, реплики.
— Маша, а ведь это наш сосед Бучин! Вылитый Бучин, умора! Ха-ха!
— Вот поддел так поддел, это по-нашему!
— Ха-ха-ха! Петя я не могу больше смеяться, мне будет плохо! Ха-ха-ха!
Смотришь в зрительный зал и видишь не покорно отбывающих положенное время чопорных участников культурно-развлекательного мероприятия, а живых людей, объединенных любовью к эстрадному искусству и откровенным желанием хорошо отдохнуть.
Кто же преобразил, кто расшевелил их — обычных посетителей обычного эстрадного представления? Конечно, львиная доля успеха по праву принадлежит исполнителю или исполнителям. Именно благодаря их таланту, мастерству так заразительно смешно прозвучали басня, эпиграмма, частушка, фельетон или скетч. Тут нет никакой натяжки, одна святая правда. Но все-таки есть, наверное, и другое, невидимое зрителю лицо, которое, в свою очередь, расшевелило и вдохновило актера, сообщило ему импульс веселья. Да, это лицо официально называется автором, а я бы именовал его волшебником за кулисами. И когда делят успех, ему, волшебнику, полагалась бы отнюдь не меньшая доля. Однако если даже эта доля оказывается до обидного малой, обделенный милостью в девяноста случаях из ста не жалуется: ведь он веселый волшебник, и обида, уныние ему не к лицу.
Я знал одного такого волшебника — это Виктор Ефимович Ардов.