«Чудесная пташка.
Серенькая с черненькими на перышке крапинками.
Миниатюрная курочка.
Высидит своих желтеньких перепеляточек, вот таких крошечек, и водит их за собой и квохчет.
Ах, ты моя мамочка-наседочка!
Как же тебе квохтать, если ты и сама еще цыпленок?
И все же квохчет! По-настоящему квохчет и на врага бросается, если он ее деткам угрожает.
Ничего не попишешь — мама, мать!
Любит наш народ перепелку: и в детстве любит, и в зрелом возрасте любит ее.
Вот, к примеру, идет по полю озабоченный голова артели.
Голова у этого головы раскалывается от разных мыслей:
«А закончили ли сегодня шаровку?»
«А пропололи ли озимую пшеницу?»
«А…»
«…»
Вдруг из яровой пшеницы стоголосо:
«Пать-падём!»
«Пать-падём!»
«Пать-падём!»
Морщинки на лбу председателя разглаживаются, глаза проясняются, все лицо становится добродушным, под усами распускается, как цветок, улыбка, он останавливается и начинает считать:
— Раз! Два! Три! Четыре! Ах, и бьет! Ах, и шпарит же, сукин кот!..
Вот и отдохнула у головы голова!»
И так вот каждый раз, не жалея красок, щедрыми мазками изображает писатель родные пейзажи, сочно и образно передает читателю все, что подсказала ему природа, учит любить и беречь ее. Невозможно здесь перечислить все, что написано Остапом Вишней. Он был автором замечательных дорожных очерков, писал политические памфлеты и атеистические юморески, рассказы для детей и о детях. Но конечно же главным для Остапа Вишни оставался острый, бичующий фельетон. И не случайно на его письменном столе всегда лежала сочиненная им «памятка»:
О хулиганстве, грубости и невоспитанности.
О перевоспитании лоботрясов и шалопаев.
О легкомыслии в любви, браке, в семье.
О широких натурах за государственный счет.
О начетчиках и талмудистах в науке.
О консерваторах в сельском хозяйстве и промышленности.
Об истребителях природы.
О всяческом, одним словом, дерьме!
Господи, боже мой! Помоги мне!»
Насчет бога это, конечно, шутка, бог ничем не мог помочь Остапу Вишне. Помогли ему выдающийся сатирический талант, острый глаз фельетониста, доброжелательное отношение друзей, искренняя, теплая любовь читателей. Взятую на себя благородную миссию быть моральным судьей всяческих пороков и уродств он выполнил с честью.
— Мы с вами где-то встречались, — любил говорить Григорий Ефимович.
Да, отпираться было бы бесполезно: я с ним встречался. На литературных вечерах, вернисажах, театральных премьерах. В кафе ВТО, ЦДЛ и Дома журналиста. Но особенно часто — на улице. И чаще всего на одной из замечательных улиц Москвы — улице «Правды». Может быть, это объяснялось тем, что тут одно (и довольно продолжительное) время был «прописан» наш общий и довольно близкий знакомый — «Крокодил».
А первое наше знакомство состоялось не там, а на Пушкинской площади, в «Известиях». Поэт К., бесконечно влюбленный в красоты Прикаспийской дельты, читал стихи, посвященные этому удивительному природному уголку нашей страны. В одном стихотворении у него были такие строчки:
И вдруг раздалась реплика Рыклина:
— На Каспии нет черных лебедей. Их родина — Австралия.
Автор смутился, кое-как дочитал стихотворение до конца, а потом стал оправдываться тем, что поэт, в конце концов, имеет право на метафору.
— Я тоже люблю метафору, — сказал Григорий Ефимович. — Но не люблю, когда таких прекрасных птиц, как черные лебеди, помещают в неподходящие для них условия…
Здесь же, в «Известиях», родился один из многих экспромтов Рыклина.