— Ты стал мирянином, к чему всегда имел ярко выраженную склонность, — ответил Гугсон. — Но мы пошли совсем другой дорогой.
— Да уж, правда! Мне-то черная ряса никогда не была по душе! Что угодно, только не это, братец!
— Стал офицером? — спросил Джиффорд. — На чьей службе состоишь?
На службе испанского короля Филиппа, или, если тебе это больше нравится, у принца Пармского в Нидерландах.
— Да благословит Господь твоего господина! — сказал Гугсон. — Однако не лучше ли нам отправиться в келью?
— Да, да, пойдемте ко мне, — пригласил Джиффорд.
Трое друзей отправились в келью доктора и вскоре уже сидели за столом, заставленным пищей и питьем.
В связи с постом кушанья, поданные гостю, отличались некоторой скудностью, но вина было в изобилии.
Бравый офицер не преминул отправить несколько бокалов в пересохшее горло, что его примирило с недостаточной изысканностью закуски.
— Ну, — сказал Джиффорд, — расскажи нам о своей мирской жизни.
— О да, — поддержал Гугсон, — послушать о том, как храбрый человек поражает врагов истинной веры, поучительно; это возвышает душу!
— Что же, послушайте, — ответил им Саваж и, еще раз промочив горло, принялся рассказывать.
Возбужденный выпитым вином, Саваж оказался на высоте призвания рассказчика. Почти три часа подряд он занимал своими повествованиями друзей своих детских лет, а они с большим вниманием слушали его, изредка обмениваясь многозначительными взглядами.
— Да, ты много пережил, — сказал Джиффорд, когда Саваж остановился, — этого отрицать нельзя!
— А все-таки твои переживания прежде всего бессмысленны и бесцельны! — заметил Гугсон.
— А чтобы черт побрал все ваши высшие цели! — воскликнул вояка. — Какое мне до них дело? Я просто живу себе!
Бравый Джон осушил еще бокальчик.
— Но нельзя же отрицать, что каждый человек должен выполнить свое предназначение! — произнес Джиффорд.
— Да, он не смеет, как лукавый раб, зарывать в землю данный ему талант! — прибавил Гугсон.
— Что-то я не понимаю, о чем вы, братцы!
— Ведь ты — англичанин, Джон?
— Ну, разумеется.
— У тебя есть законная королева?
— Есть-то есть, да она сейчас же повесила бы меня, если бы смогла достать!
— Неужели ты считаешь дочь Ваала своей законной государыней?
— Дочь Ваала? Ну, нечего сказать, славное имечко для королевы.
— Законной государыней является только Мария Стюарт!
— Мария Стюарт? — переспросил Джон, изумленный подобным утверждением.
Достопочтенные отцы помолчали, как бы предоставив Саважу время для размышления над этой новостью для него.
— Да, Мария Стюарт! — повторил наконец Джиффорд. — И если бы ты служил ей, этой мученице за правду и веру, то послужил бы также и единой святой церкви!
— Да как ей послужишь? Надо иметь твердую ночву под ногами.
— Смелый человек, вроде тебя, мог бы сделать многое. Он вручил бы Марии ее законный трон, а церкви вернул бы заблудшую в неверии Англию.
— Ты говоришь загадками, брат!
— И тому, и другому мешает только злодейка, именуемая Елизаветой!
— Черт возьми! Значит…
— Значит, тот, кто ниспровергнет ее, совершит действие, угодное небесам и миру.
— Да, говоря прямо, что ты хочешь от меня?
— Елизавета должна пасть.
— От моей руки?
— Да, от твоей, если только, разумеется;, у тебя найдется достаточно религиозного усердия!
— Словом, ты считаешь, что я мог бы и должен был бы убить Елизавету, королеву английскую?
Джиффорд замолчал, многозначительно глянув на Гугсона, сидевшего все время с молитвенно сложенными руками.
— Ты правильно понял нас, брат, — сказал Гугсон. — Все подвиги, совершенные тобой до сего времени, — ничто в сравнении с этим одним.
Джон задумчиво посмотрел на священников и потупил взгляд. Собеседники не мешали его размышлениям.
— Если подумать как следует, — прервал молчание Джон Саваж, — то это ведь, собственно говоря, такой же способ уничтожения врагов, как и всякий другой, А Елизавета — мой враг, мой самый отчаянный враг. Ведь сущее несчастие — болтаться из-за нее по всему свету, вдали от родины.
— И более того! — сказал Гугсон. — Елизавета — еретичка, узурпировала трон, принадлежащий Марии Стюарт.
— Гм! — пробормотал Саваж. — Но я один… что могу я сделать в одиночку?
— Ты найдешь друзей, поддержку и помощь, ты не будешь один, брат!
— Подумай над этим, — прибавил Гугсон. — Если ты решишься, то мы откроемся тебе во многом, что даст тебе решимость в дальнейшем. А до тех пор будь нашим гостем, брат! Решай, как знаешь, но мы во всяком случае останемся друзьями!
И Джон Саваж стал думать над этим и думал целых три недели. В течение этого времени он был объектом непрерывной нравственной пытки, так как наставлять его на путь истины взялся весь семинарский синклит во главе с самим начальником, доктором Алланом. В конце концов Саваж сдался и выразил согласие убить Елизавету.
Вскоре в семинарию прибыли Пэджэт и Морган. Саважа наделили необходимыми средствами, снабдили инструкциями и направили в Англию. Ему указали в Англии человека, который должен был руководить его деятельностью. К этому лицу по имени Бабингтон дали рекомендательное письмо.
