Д а в и д. И мы, слава богу, все здоровы. Спасибо, что справляешься обо мне; обо мне, о моем семействе…
С у д ь я. Да ты что, болван?! Откуда ты взялся? Как тебя зовут?
Д а в и д. Зовут меня, славный суд, Давид Штрбац, село Мелина, уезда Баня-Лукского, округа Баня-Лукского тож, а страна, почтенный господин, думаю, должно быть, Босния. Дом нумер сорок семь. Так мне славный суд пишет, и так повестки шлет.
С у д ь я. Ладно, ладно, Давид. Вижу, порядок знаешь. А что это ты принес в этом… ну как это у вас называется?
Д а в и д. Мешок. Мешок это называется, а то, что в мешке, — барсук называется.
С у д ь я. Зачем же ты барсука сюда принес?
Д а в и д. Обвиняю его перед славным судом! Извел он у меня целую делянку кукурузы… Обвиняю и буду обвинять до смертного своего часа!
С у д ь я. Эх, люди, люди! Чего только не насмотришься в этой дурацкой Боснии! Барсука обвинять! Да ты, видно, совсем рехнулся. С чего тебе взбрело в голову барсука обвинять?
Д а в и д. С чего, говоришь, в голову взбрело барсука обвинять? Да ни с чего, просто я знаю нонешние порядки и законы. Может, ты, почтенный, думаешь, неведомо мне, что у вашего императора на все про все есть законы? Ведомо это Давиду, ведомо. Не думай, что неведомо. Во всем Давид до тонкости разобрался и твердо знает, что по закону, а что нет.
С у д ь я. Все это, Давид, хорошо и прекрасно, но обвинять барсука?! Это… это…
Д а в и д. По-твоему, почтенный господин, ежели родился я при турецких порядках, то нонешних не знаю? Знаю я нонешние порядки, знаю. Правда, господь свидетель, немало пришлось помучиться, пока все уразумел и, что называется, постиг… Сядем, бывало, с женой вечером у очага и давай, как вы говорите, «штудировать». Мол, это по закону, а это — вовсе нет; это подходит под такой параграп, а это никак не подходит. Вот так до поздней ночи и штудируем.
С у д ь я. Так и штудируете?
Д а в и д. Да, долго-долго штудируем.
С у д ь я. Ну и поняла что-нибудь твоя жена?
Д а в и д. Моя жена, высокочтимый господин, только не подумай, что хвалю ее, я не хвалю ее, а правду тебе говорю: ежели бы возвернулись турецкие порядки, она с ее умом могла бы в Баня-Луке судьей стать. Ей-богу, судьей! Да что я говорю — судьей! Ежели бы она еще и писать умела, могла бы со спокойной совестью и тебе сказать: «Слезай с этого царского кресла, я заместо тебя по справедливости народ судить буду!» Такая она у меня умная да ученая!
С у д ь я. Неужто и впрямь такая ученая?