Человек, говорят, женится для умножения рода человеческого, а еще для того, чтобы видеть себя продолженным в своем потомстве. Этого придерживаются все, потому люди и женятся. Серб стремится к тому же, но, женившись, изменяется мало, а часто и совсем не меняет привычного образа жизни; самое большее, вспомнит перед свадьбой и возвратит какой-нибудь кассирше или горничной фотографию, увитую ее локоном; подчас не делает и этого, но по ее просьбе прячет фотографию и долго хранит среди старых бумаг — облигаций, купчих и судебных решений. Не меняет образа жизни, не порывает ни с кофейней, ни со старой компанией, а там — будь что будет, вернее, ничего не будет… Но кир Герас и его земляки так не поступают. Кир Герас раньше редко покидал дом, а теперь, после женитьбы, и совсем, можно сказать, перестал выходить! Он встает всегда раньше жены, потихоньку, чтобы ее не разбудить, разжигает огонь, ставит джезву, варит себе и жене кофе, наливает в крошечные чашечки и, прикрыв их салфеткой, присаживается на край кровати и некоторое время ждет, не проснется ли жена. Он ласково смотрит на нее и всегда испытывает желание слегка над ней подшутить. Он берет мягкую платяную щетку и подносит к ее губам, а она, не открывая глаз, раскидывает руки, вытягивает губы, и в пустом пространстве раздается звук поцелуя. Она просыпается, открывает глаза и сейчас же стыдливо закрывает их руками. А кир Герас, тихонько поглаживая ее, спрашивает, что и кого она видела во сне, с кем целовалась и в этом ли заключается та верность мужу, в которой она клялась перед алтарем. Она отрицает поцелуй, но Герас говорит, что это ей не поможет — поцелуй был отчетливо слышен. Тогда она страшно смущается, краснеет еще сильнее, а он, смеясь, успокаивает ее: «Это я был, я, моя голубка… Вставай, кофе готов». Улыбаясь друг другу, они садятся и пьют кофе и постели. Затем совещаются о том, что приготовить на обед; в обед решают вопрос об ужине, а за ужином спрашивают друг друга — вспоминает ли она его, работая на кухне, и вспоминает ли он ее, когда в лавку входит молоденькая и красивая покупательница. Если в субботу или в канун праздника она готовит голубцы, он помогает их завертывать, или рубит начинку, либо мелко-мелко крошит белое куриное мясо для пирога и всегда при этом учит ее, как лучше готовить. Уходя в лавку, он ее целует, забежав из лавки в кухню или в комнату — тоже. Вот почему вздыхали сербские женщины и, вздыхая, говорили: «Хорошо той, что выходит за грека, — как сыр в масле катается!»
По воскресеньям они вместе идут прогуляться, чаще всего боковой уличкой, и чуть издали увидят кого, сворачивают в первый переулок: никто им не нужен, ничто в мире их не интересует, они сами — целый мир друг для друга!.. При такой взаимной нежности неудивительно, что кир Герас дождался ребенка раньше, чем четверо сербов, венчавшихся в тот же день и в той же церкви, что и Герас!..
Первый ребенок, первая радость в доме кир Гераса! Первый, к тому же сын, эллин! Какая радость для отца! Вместе с ним радовались и его соотечественники. Все немедленно собрались, чтобы решить, какое имя дать младенцу. Ах, имя нужно выбрать такое, чтобы всю жизнь оно говорило о том, сыном какого народа он является, и не позволило бы ему влиться в другой народ! Много было предложений, перечислили целый ряд имен: Мильтиад, Фемистокл, Леонид, Аристид, Алкивиад. Учитель греческой школы посоветовал назвать первенца Деукалионом, но имя это показалось чересчур уж греческим, и его отклонили; отвергли и другое его предложение — назвать ребенка Ригасом — в честь того самого Ригаса из Феры, что погиб на стенах Белградской крепости{42}. Наконец все согласились на том, чтобы наречь новорожденного Аристотелем: во-первых, это красивое, чисто эллинское имя, во-вторых, оно подходит сыну бакалейщика, будущему бакалейщику, ибо, как объяснил учитель Аргиропулос, Аристотель тоже держал некогда бакалейную лавку в Стагире.
В день крестин маленького Аристотеля буквально засыпали подарками. Тут были антерии, чулки, фески с большими голубыми кистями, какие носят скадарские торговцы, красные туфельки с пестрыми шерстяными помпонами, но важнее всего были единодушные пожелания всей греческой колонии, живущей в этой варварской стране, чтобы новорожденный младенец стал гордостью родителей и нации, чтобы он стал ученым и книголюбом, как его великий тезка Аристотель, и богатым, как его земляки в Вене — Сина и Думба вместе взятые, а уж если не вместе, то хоть как один из них, все равно который.