Греки и валахи с трудом решаются на что бы то ни было: они обдумывают, взвешивают, изучают дело со всех сторон, уговариваются и чего только не делают, прежде чем на что-то отважиться! Но уж если что решено и они взялись за какое-то дело, все размышления отбрасываются, и дело доводится до конца. Так было и здесь, с кир Герасом. Не успели отнести на чердак ненужный больше маленькому Аристотелю стульчик на колесиках, с помощью которого ребенок учился ходить, — он уже вовсю семенил по комнате в своих маленьких туфельках, держась за ножки стульев, — и вернуть в лавку ученика Милисава Пиносаваца, как глядишь, через несколько месяцев с чердака принесли срочно понадобившуюся люльку: у кир Гераса появился второй ребенок, второй сын. Опять крещение, подарки, большие надежды и пожелания. Второго сына окрестили Ксенофонтом и пожелали, чтобы он был так же грамотен и храбр, как Ксенофонт в «Анабасисе».
Не прошло и двух лет, как люльку снова стащили с чердака, а стульчик перенесли в столовую — пусть, мол, стоит поближе, скоро опять понадобится, так зачем же каждый раз карабкаться за ним на чердак и тыкаться носом в паутину, толстую, как рядно! Едва кир Герас, как примерный отец, наметил, каким образом он разделит имущество между двумя сыновьями, все его планы рухнули: Евтерпия вновь порадовала его сыном. Точнее, не порадовала, а смутила и сбила с толку. Он решил было так: лавку — одному, кофейню — другому, а что теперь делать с третьим — кир Герас не знал. Возможно, это и послужило причиной того, что третий сын не получил славного исторического эллинского имени, как двое первых, а был назван варварским сербским именем. Кир Герас, проявивший к этому полное равнодушие и охладевший ко всему эллинскому, согласился с тем, что его третьего сына назвали Милошем, как впоследствии и с тем, что дочку окрестили Любицей. Когда родился четвертый ребенок, земляки утешали кир Гераса, говоря: «Что от бога, то слаще меда», — и добавляли: «Только бы родители и дети были здоровы, во всем остальном надо уповать на господа».
Кир Герас работал теперь в лавке с учетверенной энергией и упорством. И насколько прислуга, что приходила в лавку, была довольна приемом и любезными речами, настолько их хозяева были недовольны тем, что их постоянно обвешивали.
Нужно было стараться, работать, чтобы больше в дом принести. Как-никак семья: жена, дети, всех надо одеть, обуть, накормить, кто-то должен за все это платить, говорил кир Герас, с кого-то надо содрать.
Прошло много лет. Всеразрушающее время изрезало морщинами лицо кир Гераса, выпололо волосы на макушке, и он стал похож на библейского пророка Елисея, над плешью которого смеялись дети, за что их и растерзала медведица; время общипало и когда-то буйные, пышные усы, — теперешние его усики напоминали две облезлые малярные кисточки: были они меньше крупных с проседью бровей, нависших над его все еще живыми и хитрыми греческими глазами, что по-прежнему все видели, все подмечали. Но хоть тело его слабело, дух оставался бодрым и сильным.
Когда Аристотелю исполнилось двенадцать, а Ксенофонту десять лет и они окончили начальную школу, кир Герас устроил в своем доме семейное торжество. Хотелось ему, чтобы оба его сына — его крылья, с помощью которых он полетит еще выше и дальше, — приобщились к делам лавки и кофейни. Заботливый отец приготовил для них нечто вроде проповеди и два фартука. Сам их сшил: Аристотелю, будущему бакалейщику, — из нового мешка, а будущему трактирщику (а даст бог, и владельцу первой гостиницы) Ксенофонту — из голубой бумазеи. В тот день он торжественно вывел их к семье, вынес фартуки, чтобы собственноручно обрядить в них сыновей и таким образом торжественно посвятить их в тайны торгового дела, подобно тому, как в старину посвящали новых героев в рыцари и витязи. Он откашлялся и заговорил, но только высказал свои пожелания и начал излагать, какими надеется увидеть сыновей на этом поприще, как его прервала жена — впервые с тех пор, как они связаны святыми брачными узами! Она воспротивилась. Ударилась в плач. Если он хотел сделать их торговцами, говорила она сквозь слезы, надо было дать им другие имена, а не Аристотель и Ксенофонт. Разве это подходящие имена для бакалейщиков и корчмарей? Пусть возьмет в лавку Милоша, когда тот подрастет. А эти пусть учатся, пусть постигают науку, раз уж их так назвали, да и средства есть!
Мать уперлась, стоит на своем, и пришлось умному уступить неразумному: кир Герасу не осталось ничего другого, как согласиться.
Так и получилось, что Аристотель Паскалис и Ксенофонт Паскалис записались в школу — по своей собственной воле и вопреки отцовской — под фамилией Паскалевичи, против чего кир Герас, имея в виду интересы своей торговли, не посмел возразить.