Герас был растроган, счастлив, более чем счастлив, встретив такое единодушное сочувствие со стороны родных, соотечественников и знакомых, — многие сербы, пришедшие позднее, так же искренне радовались, видя его здоровым и веселым, как и его земляки.
Тогда от имени всех — и валахов, и греков, и сербов — кир Гераса от всего сердца поздравил самый образованный из всех — кир Кутула. Он поднял чарку и, хотя бог редко насылал на него дар красноречия, быстро нашел, с кем и с чем сравнить радость и счастье дорогого кир Гераса. Он сказал, что эта радость и счастье велики и похожи на радость и счастье знаменитого Хилона, спартанского мужа, дождавшегося того, что сын его был увенчан лаврами как победитель на олимпийских играх, и именно поэтому он, Кутула, молит бога, чтобы и Герас сподобился такого счастья, что и Хилон, который умер от великой радости на руках своего сына; пусть и он, Герас, умрет на руках своих сыновей, но когда ему исполнится хотя бы сто лет!
Невозможно описать, какой эффект произвела эта здравица, которая вначале, когда кир Кутула заговорил о смерти, повергла всех в смятение, и как все обрадовались, когда в конце здравицы он повернул дело совсем иначе, пожелав Герасу сто лет жизни.
Все были довольны, и валахи, и греки. «Да здравствует кир Кутулис!» — кричали греки, чокаясь с ним; называя его по-гречески «Кутулис», они оказывали ему тем самым особое уважение, как бы вводили его в свой круг. Потому что, мол, во всем он являет собою законченное совершенство, не хватает лишь, чтобы звали его Кутулисом…
Кир Герас поблагодарил и ответил Кутуле в том же духе. Он признает, что радость действительно велика, больше даже, чем радость Хилона. Потому что того обрадовал один только сын, а его, Гераса, порадовали и сыновья, и друзья, и соотечественники, и сограждане, а это, говорит он, величайшее счастье, превосходящее счастье Хилона. И он не пройдет равнодушно мимо этого счастья. Нет, он ясно чувствует, что, познав после всех бед и несчастий, которыми он сыт по горло, такое внимание и участие, он не может, не смеет умереть и проживет еще долго, что он подобен фениксу, который, сгорев, восстает из пепла обновленный, молодой, радующийся новой жизни.
Спустя два-три дня стали поступать письма от соотечественников кир Гераса из других городов и из-за границы — Будапешта, Вены, Триеста, даже из Александрии и Смирны — с выражением соболезнования. Читая их, кир Герас утирает слезы, думая о том, как много людей столь искренне о нем жалеют. Только теперь, когда он «умер», ему стало видно, сколько у него было друзей…
Он распрямился, почувствовал опять волю к жизни, стал интересоваться делами родственников, навещать их и приглашать к себе. Он узнал много новостей, отметил большие перемены как у родственников, так и у друзей, познакомился с детишками.
За несколько лет его отшельнической жизни род кир Гераса значительно приумножился. Перезнакомившись со всеми, он хорошо запомнил лица ребятишек, но никак не мог удержать в памяти имена. Да и нелегко это было: у дочери Любицы двое детей, у Ксенофонта — тоже, у Аристотеля — пятеро, и все мальчики. И каких только не было имен: кроме одного известного, все были какие-то старосербские, какие-то великокняжеские имена, которых кир Герас и не слыхивал на своем веку, сыновей Любицы зовут Бериша и Любиша, у Ксенофонта — Предраг и Ненад, у старшего сына, Аристотеля, — Вышеслав, Градимир, Будимир, Бранислав и Герас. Кто может упомнить все эти имена! Кир Герас не смог бы ни запомнить, ни даже выговорить их, если б и знал, к кому какое относится! Он, правда, пытался, но получалась ерунда: одного назовет Недраг, другого Берибаша. Впрочем, это его совсем не волнует. Он знает, что это его внучата, они знают, что он их дед, и зовут его «дедушка Герас», и этого ему вполне достаточно, а имена… Зачем они ему!
«Дедушкин внучек» или «мой мальчик» — обращался он к любому из них, и этого было довольно, все тотчас отзывались, прямо на удивленье! Окликнет, бывало, одного, назвав его ласковым именем, а они все разом отзываются, бросаются к нему в объятия и кричат: «Дедушка!» Он подхватывает их, говоря: «Ах вы, дедушкины варвары!» — усаживает по двое на колени, принимается ласкать, целовать и выпытывать, кем они будут, когда вырастут, что больше всего любят, и радуется, когда внучата отвечают, что все станут торговцами, компаньонами деда, да еще ктиторами в церкви. Старый Герас млеет от умиления, глаза его наполняются слезами, и радостно ему, что все они, его кровь и плоть, стремятся к его идеалам. Потому что теперь кир Герас — и то и другое, и ктитор и компаньон. Ктитором его единогласно избрали сограждане, отдавая должное его примерному усердию и набожности, а компаньоном он стал у своего сына Милоша. Вон блестит большая вывеска, золотые буквы которой слепят глаза: «Торговля Джерасима (Гераса) Паскалевича и сына Милоша».