— С параграфами-то легко, господин начальник, — проговорил газда Стоян, — найти бы этого повесу, мы сами бы его судили. Можно ли допустить, чтобы любой бездельник бесчестил человека, который весь свой век прослужил государству.
— Тридцать пять лет безупречной и беспорочной службы, — разгорячился начальник, подзадоренный Стояном, — и вот вам… И членов правительства принимал, и министров… И нате вам, пожалуйста… Всяких чудес я нагляделся за свою жизнь, а о таких не слыхивал.
— Еще бы!.. Помню, будто вчера это было. Стоит сам пресветлый князь, позади адъютант, а дальше разные там офицеры да господа… Ты выступил на шаг вперед и начал… Помню даже, как начал: «Ваша светлость! Мы, начальники и жандармы, священники и граждане, мы — народ…» А пресветлый князь, радостный такой, останавливает тебя и говорит: «Довольно. Мало ты слов сказал, а сказал много…»
Поп нахмурился. Эта подлинная, но неприглядная страница из начальнического прошлого была совсем сейчас неуместна, и потому поп постарался повернуть разговор в другую сторону:
— Да, да, брат, кто этого не знает? Но что нам делать, люди, с этой незадачей?
Начальнику, однако, не понравилось, что прервали дорогие его сердцу воспоминания, и он спешно оборвал попа:
— Я сам знаю, отец, что делать. Меня это касается, не вас… Я только хотел… как бы это сказать?.. Хотел посмотреть… остался ли я для вас тем же старым Бурмазом, каким был…
— Остался, остался, господин начальник! — крикнули все хором.
— Хорошо, братцы. Занимайтесь теперь своими делами, а я поразмыслю… того, что и как, — сказал начальник и поднялся. — И ты, отец, пойдем со мной.
Поп встал и последовал за ним; народ разошелся, кроме нас, нескольких человек, которым поп подал знак подождать его.
Через час он вернулся. Мы чуть не лопнули от нетерпения.
— Ну, что? — набросились мы на него.
— Запросил депешей окружного, а тот приказал ему немедленно составить и послать официальное опровержение.
— А-а-а! Смотри ты! — раздалось со всех сторон.
На мгновение все умолкли. Каждый старался представить себе, как будет написано и как будет выглядеть это «официальное опровержение». К какому результату мы пришли, лучше всего можно судить по тому, что после короткой паузы раздались смешки.
— Да захочет ли он его писать? — спросил кто-то.
— Должен, если даже и не хочет, — сказал поп. — Завтра же должен послать.
— А начал уже писать? — полюбопытствовал кто-то.
— Думаю, начнет сегодня вечером, — сказал Митар. — Днем не напишешь — шумно.
— Другого выхода у него нет, придется писать, — заметил поп. — Запомните мое слово!
Мы были ошеломлены. Всем нам представилось, как господин Бурмаз пыжится и отдувается, сидя в канцелярии, а пот крупными каплями стекает у него со лба.
Не обменявшись ни словом, мы разошлись.
Через несколько минут весь город знал о том, что происходит в канцелярии. А в нас словно вселился демон искушения и любопытства, от возбуждения мы не знали, куда себя девать. Город будто замер. Казалось, какой-то исполин стал перед нами, приложив палец к губам, и у нас язык прилип к гортани. Цветко, котельщик, бросил работу, пошел в трактир и стал подыскивать, с кем бы сыграть в карты. Трактирщик Миле вытащил жареного барашка и положил его на колоду, но разрубить не посмел, а только подозвал рукой своих завсегдатаев и, облизывая палец, показал им, какой жирный да молодой барашек. Кто-то побежал на край города сказать кузнецу Петару, чтобы он не клепал сегодня мотыг.
Вскоре появились на конях все три сельских писаря и разъехались в разные стороны по уезду. Вслед за ними показались канцелярские служащие и отправились в кофейню. От них мы узнали, что в канцелярии остался один начальник и на сегодня вход туда воспрещен, кроме разве что каких-либо из ряда вон выходящих обстоятельств.
Город затаил дыхание. Люди, казалось, боялись моргнуть, чтобы не нарушить тишину. Изредка проберется кто-нибудь по улице, волоча по камням шлепанцы, не решаясь даже ступать как следует… А женщины так вовсе разума лишились: только и делают, что перебегают по мягкой лужайке со двора во двор, проскальзывают по нескольку сразу, но, не удовлетворив любопытства, выбегают за ворота и ждут, не пройдет ли кто, не сообщит ли какую новость.
Мы, мужчины, собрались у Тапура, беседуем в холодке и дожидаемся начальника. От скуки строим догадки, кто мог написать ту заметку, что читал учитель, однако ни к какому заключению не приходим. Совсем уже готовы были обвинить учителя, но поп и газда Митар так энергично встали на его защиту, что мы должны были замолчать и подыскивать другую кандидатуру для предания анафеме.
— Да ну вас, в себе ли вы?.. — говорил поп. — Не знаете разве, как учитель поет «Херувимскую»? Душа у него добрая, не способен он такое написать. Когда я выношу святые дары, а он рядом поет «Херувимскую», мне, верьте слову, кажется, что я среди ангелов нахожусь.
— Да и в компании его за ангела принять можно, — вставил свое замечание Митар. — К тому же и начальство он уважает не меньше нас.