Она собиралась погрузиться в собственную магию, очертя голову нырнуть в нее, в свое сознание, в свои мысли; она знала, что при этом испытает эйфорию.
И все же Хэтти опасалась такого конца. Потому что это был конец. Но она уже приняла решение.
Голос принцессы дрожал, но она смотрела матери прямо в глаза. Мать согласилась – разумеется, она согласилась, хотя сначала ее лоб прорезала морщина. В конце концов, Делкорта всегда была готова выполнить любую просьбу дочери, дать ей то, что она по-настоящему желала получить. Там, в кабинете на верхнем этаже башни, она обняла Хэтти, заплакала и приготовилась к неизбежному.
Маленькой Хэтти предстояло умереть. И она думала: будет ли девушка, которая займет ее место, горевать по ней, Хэтти?
– Ну-ну, дорогая моя, – прошептала Делкорта, прижавшись щекой к мягким волосам дочери. – Моя храбрая, храбрая девочка. Торопиться некуда; мы будем сидеть здесь столько, сколько ты захочешь.
Снаружи было темно; пришли сумерки, потом наступила тьма и проглотила их. Делкорта открыла окно, чтобы впустить в кабинет ночной воздух; она приказала принести чай и подала дочери чашку. Хэтти отпила глоток и снова заплакала, почувствовав, как горячий напиток согрел ее горло, потом желудок; вдыхая пряный, сладкий аромат. Она знала, что этого ей тоже будет не хватать, очень не хватать.
Когда чашка опустела, Хэтти поняла, что время пришло.
Делкорта поцеловала дочь в лоб, одной рукой обняла ее за шею. А Хэтти закрыла глаза и обратилась к своей магии, Божественному, которое было вплетено в ткань ее души, потом наклонилась к матери и увидела эту магию в душе Делкорты. Ей показалось, что магия та же самая; она была уверена, что это ее магия, пока она не вспомнила, что это магия Делкорты, которую она искала. Последней мыслью прежней Хэтти было: «Мы – это только мы, я и она, и мы растворились друг в друге, я – это она, а она – это я, и так будет всегда. Какое счастье. Какое счастье».
А потом магия хлынула из ее тела, и Хэтти Новембер Ккуль Первая распорола швы своей души и швы души своей матери и сшила их вместе.
Это не было похоже на смерть. Это было похоже на многие вещи. Как будто она была озером, над которым бушует гроза, или пламенем свечи, трепещущим в просторной комнате, куда проникают первые лучи солнца. Это было похоже на молитву, и на дремоту, и на грезы наяву, а потом ничего не стало.
А потом, дорогой читатель, Хэтти Новембер Ккуль, которую мы с тобой так хорошо знаем, Хэтти Вторая, очнулась в объятиях матери, холодной и неподвижной.
Хэтти запомнила это как важную деталь, эту неподвижность, неподвижный воздух комнаты, давивший на нее. Потому что она не была неподвижной. Она чувствовала себя живой, настолько живой, что это причиняло ей боль.
«Я проснулась, – услышала Хэтти чью-то мысль, потом она поняла, что мысль ее собственная. – Как это странно – бодрствовать».
Хэтти появилась на свет с полностью развившимся мозгом; некоторое время она просто лежала в темноте, на животе матери. Она проверила, все ли на месте. Ее возраст, ее тело, ее магия, ее воспоминания – и вдруг поняла, что в комнате царит Тишина. И посредством этой Тишины Страна Чудес разговаривала с Хэтти, шептала ей без слов: «Будь здесь, будь здесь, сейчас». И Хэтти подумала: «Да, да, я попытаюсь, обещаю…»
И эти мысли утешили ее, потому что они принадлежали ей – все принадлежало ей. Она не являлась комбинацией личности и сознания Делкорты и Хэтти Первой. Она была единой и единственной в своем роде. Она была совершенно новым человеком.
А потом Хэтти вытащила мертвое тело матери на лестничную площадку и сбросила его вниз.
Она горевала по Делкорте. Она горевала по Хэтти Первой, по маленькой Хэтти.
«Ее нет. Ее больше нет».
В ту ночь Хэтти впервые воспользовалась своей магией: она заставила слугу, который принес ей чай из кореньев, потерять равновесие. Поднос, который он держал в руках, задрожал и со звоном упал на пол. Она снова заплакала, ползая по ковру, чтобы подобрать чашку, и попыталась успокоить перепуганного слугу, но ничего не получилось. Он ушел, решив, что она плачет по Делкорте, а может быть, из-за своего временного заключения в башне. Но это было не так. Когда слуга ушел, Хэтти села на полу, подняла голову и взглянула на темные потолочные балки, чувствуя, как магия жжет ей губы; в конце концов, она закрыла лицо руками и прошептала:
– Мои боги. Мои боги.
«Я не знаю, что об этом думать. Я не знаю, кто я теперь». Она была не только новым существом. Она была могущественным существом, и в мире, в котором она жила, это делало ее равной богам.
В тюрьме и без того уже было чертовски темно, но Икка хотела дождаться, пока ее божество упрочит свои позиции. И поэтому только после того, как свечи в нишах зашипели и погасли, когда она почувствовала, как полная противоположность Свету, настоящая Тьма, захватила подземелье, Икка открыла глаза и вытащила из-под плаща Книгу Святых.
