Головы с плеч полностью

Некоторые изгнанники выживали в Лесу, некоторые даже преуспевали, искупали свое преступление, возвращались в Охраняемые Округа и добивались отмены изгнания. Для этого требовалось принести четыре головы Святых. Три для того, чтобы разобраться с юридическими препонами, а одну Белая Королева Делкорта Октобер Ккуль превращала в порошок, и Бармаглот должен был выпить этот раствор, после чего с его шеи исчезало клеймо, а с его души – аура смерти, если она у него была.

Убить четырех Святых казалось невероятным подвигом – но, разумеется, некоторые Бармаглоты были невероятно могущественными ведьмами и колдунами. И, разумеется, чаще всего после освобождения они оставались с Белой Королевой и служили ей, в ее белом каменном дворце в Округе Петра; там всегда было безопасно, потому что столицу защищала не обычная Стена, а колоссальный запутанный Лабиринт.

Лабиринт, конечно, тоже представлял собой ад на земле, потому что служил обиталищем Святым, захваченным королевой. Все знали, что государство Исанхан никогда не падет, потому что Стена Петры будет стоять вечно. Считалось, что Лабиринт является для армии завоевателей непреодолимым препятствием, поскольку запах множества людей должен был привлечь хищников. Даже если бы в Лабиринт проникла небольшая группа колдунов в качестве шпионов или диверсантов, они все равно были бы обречены на провал. Святые знали эту местность лучше всех.

Это была следующая ступень. Если Бармаглот выживал в Стране Чудес, то в случае совершения нового преступления изгнание в Страну Чудес было бесполезным и не могло служить наказанием. В отличие от Лабиринта. В Лабиринте не выживал никто.

– Можете сами подойти к южным воротам до захода солнца, если не будете создавать проблем, – произнес главный шериф тихо, опустив взгляд. – Даем вам возможность… э… собрать вещи и… попрощаться.

Это была любезность, милость; Икка и Каро могли вернуться в приют, может быть, в последний раз принять ванну. Могли полежать на своих кроватях в полутемной спальне, чувствуя себя онемевшими, застывшими и реальными в вечерней тишине. Дождаться заката, упаковать свои пожитки.

Они могли бы даже скрыться. Каро потом несколько лет размышляла о том, что могло бы произойти с ними, если бы они смогли взять себя в руки.

Но они не сделали этого. Они не согласились уйти тихо – хотя Каро потом подумала, что они не намеревались совершенно терять голову.

И может быть, если бы они не были настолько обессилены, опалены своей магией, их сопротивление привело бы к чему-то… Кроме появления толпы шерифов в церкви при первых признаках неповиновения. Кроме единственной вороны, тщетно бьющейся в стекло… Кроме чужого заклинания, придавившего их, как холодная каменная плита, за которым последовало беспамятство… Пришла тьма, и Каро на мгновение почувствовала уверенность в том, что Икка здесь, рядом с ней, в этой тьме.

– Кролик, пожалуйста.

Чья-то рука лежала у нее на плече – у нее было плечо, потому что она пришла в сознание. Плечо грубо теребила Икка; второе было вдавлено в землю. Милостивые боги, как же болит голова. Даже последние багровые лучи заходящего солнца, которые с трудом пробивались сквозь тучи, резали глаза.

И прямо перед ней, за силуэтом Икки, поднималась исчерченная рунами Стена Охраняемого Округа Мугунхва.

И они находились по другую сторону от нее. Снаружи.

– Вставай, – прошипела Икка; точнее, для других людей это прозвучало бы как шипение. Голос Икки был высечен из камня; когда она говорила, она шипела, и она визжала, визжала тогда, когда всего лишь хотела рассмеяться. Но сейчас в ее шипении была мольба.

У нее на шее было что-то странное.

Ошеломленная Кэресел подняла руку и коснулась затылка.

Два штриха, почти параллельных, нанесенных под небольшим углом друг к другу; их концы были соединены вертикальной линией. Там, у нее на шее. Руна смерти, заключавшая в себе чары, подобные петле, затянутой у нее на горле: на всех Стенах всех Охраняемых Округов была нанесена соответствующая руна, которая должна была отталкивать ее, помешать ей войти. До тех пор, пока она не искупит свое «преступление», конечно.

И поэтому Каро поднялась. На ней был другой плащ, более толстый, темный, на руки ей надели новые перчатки. На ногах были хорошие сапоги, в одном сапоге был спрятан нож. Она вытащила его, тупо уставилась на жалкое лезвие – не больше ее ладони; потом подняла голову, и взгляд ее пополз по Стене вверх, вверх, вверх, пока не добрался до парапета, где стоял главный шериф Мирипта с арбалетом в руках и смотрел на них.

– Пошевеливайтесь, – приказал Мирипта, прицеливаясь. – Вы притягиваете сюда Святых. Убирайтесь.

Кэресел не слушала его. В последний раз она держала в руке нож в тот день, когда они трое вырезали кольца на пальцах друг у друга.