— Да говорят, всех, кто не в колхозе, туда выселять будут.
Карев рассмеялся.
— Бараки там строят, но не для выселенцев, как вы говорите, а для строителей железной дороги.
— А куда же все-таки тех, кто в колхоз не пойдет?
— А как вы думаете?
— Кто его знает. Разбегутся, наверное, вот как Гонцов. Ищи ветра в поле.
— Нашли уже.
— Кого, ветер-то?
— Гонцова.
— Где?
— В сараюшке какой-то городской цветочницы. Повесился на обрывке электрического провода.
Все так и замерли. Степан даже ложку положил.
— А Костя как? Говорят, он с ним же уезжал.
— Костя! — Карев задумался. — Нет. Видимо, нет. Впрочем, с ним еще не все ясно.
Карев пробыл на покосе до вечера. После обеда вместе со всеми косил, метал. Ему, сыну крестьянина, это было не впервые. Он мало чем отделялся от других. Бритого его можно было принять за парня-неженатика — так подвижна была его крепкая коренастая фигура — и выдавал его только сверкающий сединкой мысок волос над покатым лбом да легкая сеть морщинок вокруг серых внимательных глаз.
Не отставал в работе и Андрей Петрович.
Калюжонок смеялся.
— Я вот ферму пойду строить, а вы оставайтесь на покосе. Степан таким работникам рад будет.
— Да чать не только Степан, — прикрываясь платком, сказала одна молодая колхозница и засмеялась.
— А что, останемся, Андрей Петрович, — подхватил Николай Александрович и подмигнул: — как ты думаешь? В таком-то малиннике…
— Останемся… — Все захохотали, а смущенная бабочка спряталась за спины мужиков.
Колька не наврал. Стянька была дома. Она стояла за оконным косяком и видела все. Видела, как с выражением нетерпения и тревоги Ваня Тимофеев долго смотрел на окна их дома, как с ревом катившаяся толпа закрыла собой трактор, и Ваня, словно приподнятый над толпой, еще несколько раз оглянулся, пока не скрылся за поворотом. Несмотря на то, что все происходящее было совершенно чуждо строю мыслей и чувств, которые владели ею и, как она думала, не могло изменить ее жизни, Стянька вдруг женским чутьем поняла, что Ваня по-прежнему любит ее, знает о ее разрыве с Костей и готов простить ей ее горькое прошлое. Острая жалость к себе горячими тисками сжала Стянькино сердце.
Давно опустела улица, давно стих рев трактора и шум толпы, солнце склонилось уже к закату, а она все стояла у окна, опершись одной рукой о косяк, а другой комкая на груди ситцевую кофточку.
Стянькино возвращение родные встретили по-разному. Отец выслушал молча. Потом коротко и, как показалось Стяньке, с удовольствием выругался:
— Ссукин ссын!..
Мать ударилась в слезы.
— Ох, горюшко ты мое, горе-горькое, — причитала она. — Головушка ты моя бесталанная! Как я теперь на люди покажусь! О-о-о-о!..
Исчерпав запас причитаний, она набросилась на мужа:
— Вот до чего довели, аспиды, с коммунией со своей! Клоп клопа ест, последний сам себя съест.
У Степана по-недоброму дрогнули усы, но он сдержался. На другой день он привез из леспрома Стянькины вещи. Пелагея открыла сундук и ахнула:
— Только-то! Господи ты, твоя воля! Да што он сдурел, собака он окаянная? Выродок волчий! И половины добренького не оставил: все увез… Подавиться бы ему!
На этот раз она набросилась на Стяньку:
— Да ты-то где была, растяпа этакая? Куда глядела? Накося — разболокли ее, как липку, а она… Да что у тебя, корабли приплыли! Профуфырила все добренькое да опять на родительскую шею…
Тут Степан не стерпел. Молча взял жену за рукав, оттащил от сундука.
— Ну хватит тебе, Фрол большекромый! Умрешь — глаза не закроешь, все будешь смотреть, чего на этом свете остается… — Он повернулся к Стяньке. — Ничего, дочка. Живы будем — не умрем. Может, оно и к лучшему все повернулось.
Первое время Стяньке казалось, что произошло какое-то страшное недоразумение. Ну, конечно же, Костя что-то не понял, перепутал. Он одумается, раскается в своей горячности и вернется в леспром. Может быть, даже вернулся уже?.. В такие минуты Стянька готова была бросить все и бежать в свою крошечную комнатку близ завода. Раздастся ли за окном конский топот, брякнет ли железное кольцо калитки, послышится ли неясный говор у крыльца — у Стяньки сердце так и замрет: ОН!
Как-то отец сказал:
— А ведь Костя-то, пожалуй, знал про Клягина.
Стянька опустила глаза и ничего не ответила.
Когда вернулись из Таловки арестованные по делу Клягина, вдруг по Застойному раскатилась новость: Костя Гонцов бросил Стяньку, уехал с пневской учительницей Тоней Сосниной.
Вышла эта новость из Шимкиной избы. Была будто бы Шимка в городе и своими собственными глазами видела, как шел по улице Костя под ручку с этой вертихвосткой-учителкой.
Слухи дошли до Стяньки. Так вот кто ее разлучница! Неужели? Как она с Вадимом на спектакле сидела! Щека в щеку. И ушли вместе. А на поверку — вон какая она… Что могло быть горше этого? Оказалось, и горше есть! Та же Шимка и причину нашла, почему Костя не стал жить со Стянькой.
