— Ну!? — с тоской допытывался Колька, все еще на что-то надеясь.
— Ну, знал.
— С кем?
— Чего с кем?
— Ну, она-то.
— А я знаю?
— Костя?
— Может, и Костя. Дело ее… Тебе чего? Не жена.
Колька упрямо сказал:
— Я у Шимки окна выбью. — Помолчал и прибавил: — А Фроську убью.
Петька беспечно отшвырнул ногой снежный комок.
— Холодно что-то… Пойдем в избу.
Колька выругался и с треском выломал кол.
— Ладно! Я один.
Наутро все Застойное знало о том, что Колька Базанов выбил у Шимки окна. Рычаг от садилки валялся тут же. За ночь на подоконнике намело снегу. Шимка ночевала в школе у Анисьи.
Днем Кольку вызвали в сельсовет, но Цапуля, страдая тяжелым похмельем, не знал, как поступить, а Алеша Янов все еще не вернулся, и вскоре Кольку отпустили.
Он притих.
Постоянное выражение отчаянности и задора на его лице сменилось тупой сосредоточенностью. Он словно одеревенел. На замечание Миши Фролова: «Ну, и наломал ты дров, Колька!» — вяло огрызнулся:
— Ну и отвечу. Не твое дело!
— Комсомол позоришь, — сказал Миша.
Колька промолчал.
Шимка ругалась на чем свет стоит.
Ее убивала мысль: Алеша Янов, вернувшись из Таловки, может подумать, что битые стекла — результат «вечерок».
Встретив на улице Дуню Сыроварову, она налетела на нее:
— Ага, секретарь ячейки! Тебя-то мне и надо.
— Чего?
— Комсомолы-то твои окна бить?.. Фулиганить?
Брови Сыроваровой слились в одну узкую полоску:
— Кто выбил? У кого?
— Известно — кто! Ваш комсомолец — Колька Базанов. У меня всю раму высадил. Справляйте избу. С живых с вас не слезу. До района дойду, раз вы передовые люди…
— Это дело сельсовета. Виноват Базанов — исправит раму, а о его поведении у нас будет свой разговор.
Дуня неторопливо пошла, а Шимка, стоя на дороге, еще долго ругалась.
На другой день приехал Алеша. Вечером состоялось комсомольское собрание. Перед собранием Петька Барсук долго шептался с Колькой и первым взял слово.
— Ребята! Это провинность? Правильно! Ну и что же? Я сам работаю продавцом, и нам говорят — забрасывайте вино. Но мы должны перевоспитаться. Он же — пролетарь! Он один как есть и, можно сказать, батрак.
— Ты конкретней говори, — вставила Сыроварова.
Петька сбился под ее взглядом.
— Колька не виноват! — вдруг выступил Миша Фролов.
— Доказательства? — деловито спросил Алеша.
— Какое доказательство?
— Ну… Не он, что ли, бил окна?
— Нет. Окно выбил он, — сказал Миша, как всегда в минуты волнения поводя плечами. — Только он… Я так думаю, не виноват он.
— То есть как это? — удивился Алеша.
— А так, — Миша от волнения закашлялся, и Дуня увидела, что он возбужден до крайности. Она вся сжалась. Ей стало тяжело дышать. Алеша, перехватив ее взгляд, встал, оперся руками о стол.
— Ну — «так», это еще не доказательство. Ты, Миша, что-то того… Тогда вон Сыроварову оскорбил. Не заслужила она, а ты разную околесицу понес. Теперь — человек явно нахулиганил, ты в защиту. Подожди, Петро. Я слушал тебя. Я знаю. Николаю наговорили про Фросю разные пакости. И за это люди ответят еще!
Петька Барсук покосился.
Алеша продолжал:
— Ответят эти люди за комсомольскую честь! Но и Базанов проявил старый предрассудок и просто, можно сказать, прямое хулиганство. Офимья ходит, небось, теперь по деревне и чешет языком: «Хорош комсомолец — вдрезину пьяный, хулиганит, бьет окна». Это какая нам вывеска? Можно с этой вывеской работать? Нет.
Фрося сидела в уголке осунувшаяся, белая, как бумага. Алеша посмотрел на нее, на Дуню, и, сам бледнея, сурово закончил:
— Предлагаю исключить Базанова из комсомольских рядов.
— Я против, — торопливо возразила Дуня, и, словно удивляясь тому, что необдуманно изменила свое решение — просить собрание об исключении Базанова, — она недоуменно окинула взглядом всех комсомольцев.
Алеша широко раскрыл глаза.
— Почему?
Все ждали ответа. Даже в безучастных, казалось, до этого глазах Фроси читалось: почему? Она подалась вперед. Легкий румянец покрыл ее щеки.
— Почему? — переспросила Дуня. Она не знала, как объяснить то, в правоте чего не сомневалась. Вдруг она увидела Колькины глаза: они ждали. Они ждали так, что Дуня не могла, не имела права отступить.
— Почему против? А вот почему. Я тоже думала: надо исключить. Это легко сделать — исключить и все. Но ты сам, Алеша, сказал: о комсомольцах будут всякое болтать. Первая Офимья. Знаю. Она мне наговорила. Они ведь такие-то, только этого и ждут. Сами подстроили и сами первые болтать. Правда ведь, Миша? — Мишины глаза блеснули застенчивой благодарностью. — Вот, — продолжала Дуня, — я знаю, ты тоже так думаешь. Я ведь не сержусь на тебя за то, что ты тогда при Гонцове… Они хоть кого из терпения выведут. Они добиваются того, чтобы разогнать нас всех. Они радоваться будут, если мы исключим.
— Правильно, — закричал Петька. Все оглянулись на него.
Дуня села.
— Твое предложение? — обратился к ней Алеша.
— Выговор, — коротко ответила Дуня, словно сердясь на Алешу.
Тот вздохнул.
— Но я свое предложение не снимаю.
— Голосую…
