«Задаешься… Ну, ладно!» — мысленно угрожал Колька. Наконец, не выдержав молчания, он начал ругать Пелагею.
— Сам виноват! Балда. Разве можно так с коровой обращаться? — оборвала его Сыроварова. — Так тебе никогда корову не научить. А кроме того: стоят ротозеи и наворачивают черт знает что… Комсомолец! О Фросе кричал, а у нее корова уже в оглоблях ходит.
Колька вдруг понял, что оправдаться ему нечем.
— А ты дай мне ее, корову-то, — горячо, с волнением заговорил он. — Дай! Она у меня пойдет, как по струнке. Она дикая, в хозяйку.
— Сам ты дикий.
— Да я ничего! Это она… Просто из сил меня вымотала.
— Не ври! Сам ты пустил: корова — трактор, обращение с ней нужно машинное. Вот тебе — машинное! Дубина!
— Ну, пускай буду дубина… А ты дай ее мне! Она голос мой знает. Ей-богу!
— Не божись ты уж! — усмехнулась Дуня и передала корову Кольке.
Вечером комсомольцы собрались в клубе, где Нина готовила стенную газету «Красный пахарь». Каждый отчитывался о проделанной работе. За день коровы смирились и уже послушно ходили в упряжке.
«Дружба» ожила. Коням заваривали мешанку, давали концентраты — охвостье от сортировки семян. Степан заканчивал ремонт инвентаря. Разбитые сеялки уже были исправлены. Теперь их было три, в том числе две принадлежавшие Василию.
Сам Василий продолжал ухаживать за лошадьми второй бригады. Антипа был им доволен. Но особенно хвалил Гонцова Егор Клягин.
— По сути дела, товарищ Батов, — говорил он, — Гонцову, как более зажиточному крестьянину, трудней расстаться с привычками собственника, чем, положим, Антипе. Как администратор, он был неавторитетен, но конюх — незаменим.
Утром Степан сообщил Батову, что сортовые семена, полученные в Таловке, засорены овсюгом, Батов позвонил в райком.
— Товарищ Карев, это же безобразие! Какие нам элеватор семена дает?.. Что? Но ведь их надо сортировать! Где? В районе? Триер?..
Он бросил трубку.
— Ты что же это, Егор, не сказал, что триер дают?
— Черт… Вот, право, упустил из виду, — досадливо сморщился Клягин. — Я не думал, что семена будут плохие. И потом я, кажется, говорил…
— Здесь нужно не «кажется», а четкость! — побагровел Батов. — За такие дела знаешь, что бывает?
Триер привезли, и он большим зеленым кузнечиком застрекотал в амбаре. На сортировке работала бригада женщин под руководством Фроси.
В первый же день она заметила, как Анисья, сгребая пшеницу, быстро сунула что-то в карман.
— Это ты чего?
— Завязку с мешка, — откликнулась Анисья.
— Дай ее сюда.
Анисья засуетилась:
— Это я… маленько. Ей-богу! Я, если нельзя, брошу… Вот брошу назад, — растерянно бормотала она, выскребая из карманов зерно.
— У себя воруешь?
— О, господи! Не пострадает же колхоз от одной горсти пшеницы!.. Больше не буду.
Вечером Фрося рассказала об этом случае Батову.
— Несознательность! — отмахнулся было Батов, но тотчас же построжел: — Пресечь надо. Безусловно… А ты следи…
— За всеми не уследишь.
На другой день на сортировку поставили комсомольцев. Им помогали школьники-пионеры.
Рабочих рук не хватало. Особенно много труда требовало животноводство. Солому рубили вручную, запаривали ее, все делали, не имея оборудования и соответствующего помещения, «подворно».
Почти каждый день Дуня Сыроварова говорила Батову:
— Андрей Петрович, людей мне надо на ферму.
— Где их взять? Ты же знаешь, что полеводческие бригады до сих пор укомплектовать не можем. А ты — с фермой.
Один раз Дуня не вытерпела.
— Переведите меня в полеводческую бригаду, — заявила она за какое-то резкое замечание Андрея.
— Что так?
— А так, — у нее дрогнул голос.
— Дезертирство с трудного участка… — начал было Андрей, но не докончил. Дуня метнула на него взгляд, полный упрека и отчаяния, повернулась, на мгновение замерла, словно обдумывая что-то, и вдруг пошла быстрой неровной походкой. Андрей видел, как вздрагивают ее плечи.
В этот день, что бы ни делал Андрей, у него было как-то неспокойно на душе. Вечером, развернув газету, тотчас же отложил ее и нервно зашагал по избе.
Лиза тревожно посмотрела, оторвавшись от шитья.
— Андрюша, случилось что-нибудь?
— Ничего, — коротко бросил он и снова взял газету.
Он читал, но думал о своем, ничего не понимая из прочитанного. Лиза отложила шитье и смотрела на него. Она видела, как осунулось лицо мужа, как тверже и шире стал подбородок, как под глазами легли темные круги. Лизе жаль было его, хотелось приласкать, ободрить… но в то же время что-то сдерживало ее, не позволяло проявить чувство.
Не поднимая головы, Андрей почувствовал, что жена смотрит на него. Он хмуро спросил:
— Чего смотришь?
Лиза вздохнула.
— Почему ты, Андрей, не хочешь со мной поговорить?
— В колхозе наговорился. Целые сутки болтать — язык отвалится, — с непонятным ожесточением ответил Андрей и испугался наступившей вслед за этим тишины. Он глядел в газету и совсем уже не видел ничего.
