— На что тебе Кузю? — выступил из толпы высокий, как телеграфный столб, мужик.
Максим сразу заметил, что у него разные глаза — один голубой, другой черный. Лицо у мужика было хитрое, смешливое.
— Мы скрозь плотники, — объявил он, подмигивая черным глазом, — не хуже Кузи. Хотя бы вот я, слыхал Аверьяна? Аверичкой зовут!
— Слыхал.
Аверьяна браковал дед Быза: «нечист на руку, того гляди, обманет».
— Ну вот. Тебе чего? Дом строить?
— Дом.
— Какой?
— Крестовый, крыша на четыре ската, шатром.
— Какая цена?
Максим лениво потянулся и поднял кнутовищем шапку. С Аверьяном не хотелось и торговаться. Все же спросил:
— Ты сколь запросишь? Твоя работа — твой запрос.
— Чем крыть-то?
— Железом надо бы, да не запас… Тесом будешь.
— Единолично пробиваешься?
— У нас есть колхоз, а я по-старому склонен.
— А-а! — Аверьян подошел к телеге. — Ну, ладно. Не езди никуда. Кузи нет, а лучше меня все равно не найдешь. И дешевле… У Кузи только слава одна, а вот спроси у мужиков, чья работа тоньше.
Мужики загалдели:
— Аверьян — дока!
— Он уж сделает…
Максим стал рядиться. Сошлись на трехстах семидесяти восьми рублях, приварок Максима, хлеб свой. Задаток — сто тридцать рублей. Магарыч после ряды — четверть водки.
В ночь на вербное воскресенье ударил с южной стороны мокрый ветер. Он раскачал на Кочердыше перламутровый лед, и косяки диких уток кинулись в полую воду. Они зашуршали по камышам, забулькали. Заквакала гагара-лысушка, подставляя солнцу будто сметаной намазанный лоб. Острым крылом полоснула по небу белая чайка. Из глубины неба полилось на землю волнующее журавлиное курлыканье.
К этому времени в колхозе «Дружба» был отремонтирован весь инвентарь, просортированы семена, обучены коровы. Выезд в поле назначили на двадцать пятое апреля, в «великоденную» пятницу. Колхозники запротестовали.
— Не поедем!
— Знамо, какой расчет. Тут — светло Христово воскресенье.
— Религию не нарушай!
— Мы в эти дни отродясь не сеяли.
— В весну один день год кормит!
— Год? Раньше праздники справляли, а хлеба побольше было, — сказал Софрончик, закручивая козью ножку.
— У тебя. Да у тебя собаку выманить было нечем!
Грянул смех.
Батов только этого и ждал. Когда смех улегся, он, все еще улыбаясь, спросил:
— Ну как, прочистили горло?
Колхозники молчали.
— Ладно. Стало быть, все… Хорошо собрание! Давайте поговорим как следует. О религии вы тут кричали напрасно. Это дело ваше, частное. Но коллективное дело от него страдать не должно. Безусловно. Да и велика ли беда не попраздновать? Хромых правильно сказал: весенний день год кормит. Отсеемся, тогда дело наше. Такой праздник завернем — небу жарко! А теперь… как бы к пятнадцатому мая сев закончить!
Батов говорил долго, стараясь не задеть религиозное чувство верующих. Он выбрал одного такого — маленького, с редкой бородкой, под которой видны были розовые рябины, спросил:
— Ну вот ты как думаешь, отец?
— Я-то? Я думаю… Оно конешно…
Мужик побагровел и растерянно замигал седыми ресницами.
— Стало быть, согласен в пятницу?
— Да ведь оно, как сказать… Кричали тут. Только надсада голосу! Напрасно, выходит, кричим.
— Напрасно?
Мужик улыбнулся.
— Напрасно. Бедноте николи праздника не было. Так вот, как я, значит, и думаю, — он с трудом передохнул. — Я вот и говорю… Согласен я.
— Значит, будем робить? — поднимаясь, вздохнул Калюжонок и потер каракулевую бородку.
В углу кто-то проворчал:
— Егорий говаривал: есть двои семена, сей до меня. А у нас одних нехватки…
Его уже никто не поддержал.
В пятницу утром на поле выехали обе бригады.
На широких телегах — «одрах» лежали плуги, подняв к небу козелки с черными подпалинами у туго завинченных гаек. Щетинились бороны. Коровы послушно стояли, привязанные к задкам. Антипа, то и дело поправляя сбившуюся шапчонку, суетился вокруг телег. Он покрикивал на Софрончика, в чем-то убеждал Калюжонка, мимоходом шутил над Семеном. Все осмотрит, чуть ли не понюхает, — и бежит дальше.
— Вы у меня бороните на совесть! — кричал он ребятишкам, — в три следа! А то я вас знаю, только песни задуваете.
Бороноволоки авторитетно отвечали:
— Да мы же не впервой! В хозяйстве робили.
Все ждали красную агитповозку, которую организовал Клягин. Она выехала из двора колхозного правления. Правил Семен Шабалин. Он сидел прямо, не шелохнувшись, только голова его вздрагивала на тонкой шее. Над повозкой развевалось малиновое знамя.
На крыльце сельсовета стоял Леонид Кокосов. Мимо пробежал Клягин, и Леонид остановил его:
— Ишь торжественно как.
Клягин перекинул из руки в руку тяжелый портфель.
— Весело живем. Только музыки не хватает…
Он похлопал себя по груди, по бедрам и положил портфель на ступеньку крыльца.
— Чуть было не позабыл!
— Чего?
— Дело небольшое.
Клягин подхватил портфель и пошел в сельсовет. На площади шумели:
— В чем дело?
— Чего ждем?
Клягин, прислушиваясь к этим крикам, достал из портфеля бумажку и подал Леониду:
— Отправь ее почтой. Только сам. Леватову Анатолию Матвеевичу.
В окно постучали.
— Клягин! Тебя ждем.
Егор сел в агитповозку рядом с Семеном, положив на колени раздувшийся портфель. Батов пошел сбоку пешком.
