А Лиза уже не в первый раз спросила себя: «Зачем я приехала сюда? Разве я помогаю Андрею? Может быть, я только отвлекаю его от дела. Может быть, мне лучше уехать?». Не будь таких мыслей, минутная вспышка Андрея, может быть, не так бы задела ее, но сейчас Лиза была поражена. Ее нервы напряглись, и достаточно было одного взгляда Орины на нее, жалкую и растерянную, — слезы так и хлынули.
Слезы всегда пугали Андрея, и он, как щитом, прикрывался хладнокровием:
— Ну вот, потекла водичка. У меня сегодня одна комсомолка плакала… так у той полсотни голов скота на руках, а ты о чем?
Лиза отвернулась. Ее мокрые щеки дрожали.
Тяжело прошел вечер. Все трое, делая вид, что спят, долго не спали.
Утром, улучив минутку, когда вышла Лиза, Орина сказала:
— Андрюша, обидел ты Лизу-то. Не знаю, может, и не мое это дело, а только не по справедливости. Она не в доярки к нам ехала. Что правда, то правда. Только…
Андрей молчал. Орина продолжала:
— Знаю, тяжело тебе. Да и нашей сестре нелегко. Вот ты сказал вчера о комсомолке. Поняла я: о Дуне разговор. Девушка несемейная, и то до слез. А каково семейным, детным? Волю-то женщине дали, а руки не развязали.
Андрей с искренним недоумением возразил:
— У Лизы руки развязаны.
Добрые глаза Орины блеснули хитринкой.
— Всякие веревочки есть! Ты вот все жалуешься, людей не хватает, работать некому. Баб строчишь на правлении, что на работу не выходят, а подумал о том, что у иной два да три за подол держатся?
Андрей вскочил.
— Мамаша! Молчи! Понял… Безусловно. Знаю, знаю.
Лиза была поражена, когда, открыв дверь, увидела оживленные лица Андрея и Орины. Как пришло примирение, потом никто не мог вспомнить.
— Ты будешь заведовать детплощадкой, — сообщил Андрей Лизе. А та, радостно смеясь, говорила о том, что она не знает, как и в руки взять ребенка. Глаза Орины сияли озорным весельем.
— Вот и с Лизиных рук веревочку снял, товарищ председатель. Не все ей к дому привязанной быть.
А про себя она думала: «Вместе будут работать. Третьему-то и некуда будет встать между ними».
…Дня через два после организации яслей в доме Афони Чирочка в правление пришла «жена» Гонцова — Катерина. Она пришла с дочерью. Торопливо развернула одеяльце, пошарила по тельцу ребенка и вынула теплую, пахнущую ребенком, бумажку.
— Вот. Примите и нас в колхоз.
В заявлении стояло две подписи:
«Катерина Суслова. Ирина Суслова».
Андрей, прочитав заявление, потянулся взглянуть на Ирину.
Сияющая, довольная Катерина раскинула одеяльце:
— Посмотрите, — сказала она, — вот мы какие! Да только на чужой каравай рот не разевай: вам, товарищ председатель, свою заводить надо.
У Батова пощекотало в носу, чего с ним, кажется, никогда не бывало, а если и бывало, то об этом он не любит вспоминать…
Дед Быза сосал свой единственный зуб и придумывал, что бы еще наказать сыну.
Максим, одетый в чапан[14], подпоясанный веревкой, мрачно молчал. Марфа, казалось, понукала его взглядом: «Да ну же! Когда ты уедешь?».
Он сидел, не поднимая глаз.
— Слышь, Максимушка, — заговорил Быза. — Так ты, значит, подрядчика Кузю Обмылка спрашивай. Да угости, он водочку любит… Нет молодца супротив винца.
— Знаю…
— Ну вот… А в цене стой. Крепко стой! Рядись.
Максим прикрыл колени полами чапана, потрогал опояску. Тогда Быза поднялся, задрав бороденку в передний угол, к иконам.
— Благослови, тятенька, — буркнул Максим.
— Бог благословит.
Не оглядываясь, Максим вышел на улицу. Открыл ворота. Еще раз ощупал карман, тут ли деньги на задаток.
Лошадь сразу же взяла рысцой.
Максим рассчитывал начать стройку после сева. Мысль о доме не давала ему покоя. Пришли бы сейчас звать в артель — кусаться бы стал, а не пошел. Ночью крался в амбар, вынимая половицу, на ощупь черпал в пудовку овса. Чуя хлебный запах, кони ржали тихонько, отрывисто.
Когда они, устав жевать, затихали, Максим шел к срубу. Ходил вокруг, вымеривал, высчитывал. Утром говорил Марфе:
— Думаю, сажен на десять податься. Тут, супротив школьного сада, место высокое.
— По мне хоть где, — сердито гремела ухватами Марфа.
С полатей свешивалась борода деда Бызы.
— Ты у меня совету спроси. Баба чего? А я согласен. Место доброе… Веселое место, на полдни.
— Ты бы хоть помолчал, — обижалась Марфа. — Веселое… Всю зиму из избы не бывал, в шайку гадит, а туда же!
Тес на отделку был уже заготовлен. Мох еще давно приглядел в Спирином болоте дед Быза и теперь сам готовился собирать его:
— Ты, Максимка, не того… Я же еще, у-у! Надеру моху-то. Там его, — только приезжай, возов двести будет.
В Грязновку Максим приехал к обеду. Тридцать пять верст лошадь выдержала легко, даже не вспотела. У встречного мальчишки Максим спросил, где живет Кузьма.
— Кузя? А его нет.
— Где же он?
— В коммуне «Путь Ленина». Ферму под коров делает. За две тыщи подрядился.
Максим, выругавшись, поехал улицей. По обе стороны возвышались дома с крылатыми наличниками, створчатые ворота с резными орлами — дело Кузькиных рук… Максим не знал, верить мальчишке или нет. «Врет, поди, парень!». У лавки спросил мужиков. Оказалось, верно. Максим повесил голову.
— Эка незадача… Как теперь?
