– Чё-чё… Может, ты, анчихрист, его за тридцать рублев-то и порешил! – дразнилась бабка. – Глянь, Яша, вон и лопата евонная лежит. Небось той лопатой и пришиб старика.
– Какая лопата?! И не моя она вовсе, врешь ты все, балаболка бесстыжая! Дались тебе тридцать рублев. Я позабыл давно, и к Тимофеичу давеча не ходил. – Дед потоптался в нерешительности, но все же не смог утаить правды: – А ты послушай, Яков, что я тебе расскажу. Марфа хоть и пустомеля, но сейчас дело говорит – не спалось мне ночью. Вышел я, значит, до ветру в третьем часу – как раз, пока вставал, ходики два раза пробили. И видел, как кто-то шел по улице в сторону дороги. Миновал дом Тимофеича и пропал в темноте. Я, грешным делом, на тебя сперва подумал, потому что на ем вроде как ряса поповская была. Токмо черная, твоя-то даже в темноте светится. А ты евон и вовсе в сапогах нынче. Да и росточком тот пониже тебя будет. Не-е, точно хлипше, у тебя-то косая сажень в плечах.
В глазах Якова зажегся желтый кошачий огонь, он даже облизнулся, совсем как кот.
Баба Марфа, напротив, струсила окончательно, всплеснула руками и заголосила:
– Никак Савелий покойный в деревню наведался! Ох, несчастье-то какое! Дурной знак. Диякон ить, сказывают, к смертям является. Тимофеич – первый знак. Тепери всем нам беречься надо!
– Ты чё каркаешь? – взвился Черенок. – Кабы это призрак был, Яков бы его сразу учуял. Правда, Яша? – подобострастно осклабился дед.
Яков не ответил, резко развернулся и тронулся трусцой в сторону шоссе. Все участники беседы осторожно пошли следом, держась на почтительном расстоянии.
– Видали? – шелестел Черенок, поспешая не твердым стариковским шагом за женщинами. – Яков наш как ищейка, нос по ветру – и пошел. Бывалоча, скотина пропадет али баба в лесу заплутает, Яков обязательно найдет. А как-то кража приключилась, у Бирюковых со двора лошадь увели, так Яша вмиг вора нашел, трех часов хватило. Не то что полицейские, те нипочем не докопаются.
– Кто же здесь может украсть? – удивилась Лиза.
– Городские фулюганы приехали рыбачить, безобразничали, рыбу динамитом глушили, ночью напились и увели лошадь забавы ради. Так с помощью Якова их сразу по двум статьям замели – за браконьерство и за кражу.
– Что ж тут странного? Ведь он ясновидящий, – вставила Дуся не без гордости.
Старик вдруг затрясся, тоненько захихикал в кулак, хитро поглядывая на Дусю:
– А то! Небось и у тебя что надо враз под юбкой разглядел.
– Тьфу, срамник, старый черт! – возмутилась Евдокия. – О душе думать пора, а он все туда же!
Яков, согнувшись в три погибели, разглядывал следы колес на земле и дальше, на асфальте.
– Обнаружил что-нибудь? – спросила Дуся.
Тот только фыркнул и кинулся вперед по шоссе, затем резко метнулся в сторону, там и вовсе пропал среди стволов.
– Ну все, ищи-свищи, теперь не скоро объявится, – пожала плечами Дуся и повернула обратно к дому.
– Как ты с ним уживаешься? Не человек, а ртуть, – заметила Лиза.
– Зато с ним не заскучаешь, – улыбнулась тетка.
Лиза отметила, как мягко засветились у Дуси глаза, и вновь подивилась причудливым поворотам судьбы: когда-то деревенская девушка поехала искать удачи в большом городе, что едва не стоило ей чести и свободы. Она чудом смогла вырваться из лап преступников; хлебнув ужаса и лишений, вернулась в глушь, чтобы навечно похоронить здесь свою молодость, женственность, способность любить, но именно в этой богом забытой деревушке нашла своего странного, непредсказуемого любовника и, очевидно, настоящее женское счастье.
