— Носорог, — сказал Берселиус. — Пролежал в чаще кустарника весь день; вышел попастись. — Он сделал знак Феликсу, и тот, в точности понимая, что от него требуется, нырнул в палатку и возвратился с 400-калиберной винтовкой и большим ружьем Адамса.
— Идем, — сказал Берселиус, — зверь, по-видимому, в раздумье. Они иногда готовы простоять таким образом целый час. Если повезет, мы успеем выпустить в него заряд сбоку, прежде чем он двинется. Нет ни малейшего ветерка.
Они двинулись по направлению к зверю, за ними — Феликс с ружьями.
— Я не стал бы с ним возиться, — заметил Берселиус, — да только нам пригодится мясо, а для вас — полезное упражнение. Вам стрелять первому: если он бросится, цельте как раз за плечом, это самое уязвимое место носорога. Со всеми прочими животными, — цельте в шею, все равно, будь это лев или олень: выстрел в шею именно тот, который выводит животное из строя. Я видел льва, который был ранен в сердце, после чего он пробежал пятьдесят ярдов и убил человека; будь он ранен в шею, он тут же свалился бы.
— Самка, — проговорил Феликс сзади.
Из густой заросли на опушке леса выступила вторая фигура. Она была лишь немного меньше самца, но с более коротким рогом, кроме того, посветлее мастью и вообще менее заметна. Показавшись на миг, она снова погрузилась в чащу, самец же оставался неподвижным, словно отлитый из стали; и два грозных рога, видимые теперь отчетливее, прорезали воздух, как ятаганы.
Подобно туземцу-аборигену, носорог почти не изменился с доадамовских времен. В настоящее время он наполовину слеп и едва видит на двадцать шагов; он все еще движется в потемках древнего мира, и запах человека вызывает дикую тревогу в зачаточном его разуме. Учуяв вас, он прежде всего качнет с боку на бок своей тяжелой головой, а потом ринется на вас.
Ничто не может оказаться более злобным, свирепым и кровожадным, чем этот натиск; а между тем в действительности злополучный зверь вовсе не ищет вас, а бежит от вас прочь. Чем больше усиливается ваш запах, тем ему становится страшнее и тем быстрее он бежит. Наконец он увидел вас, и вы стреляете. Если вы промахнетесь, дело плохо, ибо он бросится в атаку на блеск выстрела, и весь его страх сменится внезапной яростью.
Они дошли до четырехсот ярдов от зверя, когда трава всколыхнулась слабым дуновением ветерка, и носорог мгновенно переменил положение.
— Почуял нас, — сказал Берселиус, взяв винтовку из рук Феликса, который также подал Адамсу его ружье. — Чует нас сильно. Мы дождемся его здесь.
После нерешительных движений носорог принялся «рыскать». Видно было, что животное встревожено; оно продвигалось полукругом, когда же ветер усилился и пахнул на него человеческим запахом, он двинулся прямо на охотников и бросился в атаку.
Топот его скачки походил на дробь гигантского барабана в руках умалишенного.
— Не стреляйте, пока я не дам сигнала, — крикнул Берселиус, — и цельте прямо в плечо.
Адамс, который находился слева от зверя, вскинул ружье и стал целиться. Он знал, что если промахнется, носорог бросится на блеск выстрела и может настигнуть его раньше, чем он успеет выстрелить вторично.
Было совершенно такое же чувство, как если бы он стоял перед паровозом курьерского поезда, но паровозом, имеющим возможность сойти с рельсов, чтобы погнаться за ним.
Когда же Берселиус наконец подаст сигнал!.. Берселиус все время переводил глаза с носорога на Адамса.
— Стреляйте!
Оглушительный выстрел слонового ружья грянул по лесу, и носорог, словно подкошенный невидимым проволочным заграждением, покатился, взрывая землю и визжа, как свинья.
— Славно! — проговорил Берселиус.
Адамс отер пот с лица рукой. Он никогда еще не переживал более смертельного нервного напряжения.
Он двинулся к своей добыче, вытянувшейся на земле без движения, но был остановлен Феликсом.
— Самка, — снова сказал Феликс.
Самка вышла из чащи на выстрел и почуяла человека.
Подобно тому, как два заводных автомата проделают ряд торжественных движений, если их пустить одного за другим, так же и теперь самка проделала точь-в-точь все то, что проделал до нее самец: принялась, как безумная, бегать взад и вперед, потом ринулась прямо навстречу ветру.
— Мне, — сказал Берселиус и прошел шагов двадцать к ней навстречу.
Холодный и недоступный до таинственности Берселиус с самого начала экспедиции весьма мало выказывал истинную свою природу своим спутникам. Но то, что он дал увидеть до сих пор, не уменьшило уважения к нему Адамса.
Главным источником власти этого человека над окружающими было самообладание. Когда он выговаривал носильщикам за исчезновение мальчика, то сделал это в немногих тихих словах, после которых они молча разбрелись по местам, дрожа от страха. Животный инстинкт подсказывал им, что в этом спокойном человечке с остроконечной бородкой кроется страшное животное, которому одно только его самообладание мешает вырваться наружу.
