- Родина не виновата, - спокойно сказала Таня. -
Виноваты предатели, обманом захватившие власть.
Предатели не долговечны, а Пушкин и Чайковский - навсегда с
Россией.
Евгений кисло поморщился, махнул рукой, мол, что с
тобой спорить, и продолжал стелить на диване.
Таня решила не затевать дискуссию. Она приняла ванну
и ушла в спальню. В комнате было душно, и она сбросила
одеяло и легко прикрыла простыней обнаженное тело, как это
301
обычно делала лет пять тому назад до того, как Евгений взял
дурную привычку рассердившись спать в гостиной на диване.
Свет она не стала выключать, поджидая Евгения. Она хотела
сегодня его. Томительно и обидно тянулись минуты ожидания.
Ее подмывало позвать его, но гордость не позволяла подать
голос. Тогда она встала и вышла в гостиную, чтоб взять газеты,
которые принес Василий Иванович. В гостиной света не было:
Евгений спал, а ей спать не хотелось. Она развернула старый
февральский номер "Правды" и обратила внимание на "Стихи
из тюрьмы" Ивана Кучерова, белорусского поэта, томящегося в
фашистских застенках "суверенной" Литвы. Прочла:
От этих строк защемило сердце. Подобные стихи,
написанные кровью и болью, она уже встречала в журналах
"Молодая гвардия" и "Наш современник" и теперь видела в
принесенных отцом патриотических газетах. Борис Примеров в
газете "Завтра" молился:
Валентин Сорокин в той же газете писал:
Подумала: какой яркий всплеск кроваво-огненной поэзии
вызвал стон русской земли! Сколько родилось могучших
талантов в страшное лихолетье Руси! Дать все это прочесть
Евгению. Бесполезно: его не тронут эти строки, поморщится и
изречет: "Коммунистические агитки". И это будут не его, чужие
слова, вдолбленные в его голову "демократической" машиной
зомбирования. Он не поймет, потому что не хочет понять. Она
вспоминала его восторг, когда он отвечал на вопрос знакомых:
"Как живет?" - "Все прекрасно!" И глаза его сверкали азартом
302
торжества и самодовольства. "Мне нет дела до других, каждый
заботится и думает сам за себя! У каждого свой выбор. Это и
есть свобода!" Спорить с ним не было смысла, его не
переубедишь, он купался в лучах богатства и свободы в том
смысле, как он ее, свободу, понимал. И вот появилась тучка
над головой и затмила солнце. Но разве он не предполагал,
что успех его и счастье недолговечны? Он обязан был
предвидеть, он же не глупый, даже расчетливый мужик.
Алчность, погоня за барышами затмили ему разум, сделали
беспечным, лишили трезвого ума.
Таня отложила газеты и выключила свет. Но сон не
приходил. Его оттеснили хаотичные, противоречивые мысли.
Они появлялись нестройной толпой, толкали друг друга,
выбрасывая неожиданные и колючие вопросы, на которые не
было твердых однозначных ответов. Не было сомнений, что
Евгений стал другим, но когда это произошло, и постепенно
или вдруг? Богатство, финансовый успех его сделали таким?
Но откуда появилась алчность, которая в первые десять лет их
совместной жизни никак себя не обнаруживала. Была ли она в
нем заложенная от природы, но не проявлялась до поры до
времени, или она - продукт определенных социальных условий
и обстоятельств?..
Что-то произошло с их взглядами и даже вкусами,
которые в былые времена определяло единомыслие и
общность, а потом (вдруг или постепенно) начались трения,
разногласия. Вспомнилось: загорелся Евгений желанием
побывать на проходившей в Москве выставке Сальвадора
Дали. "Что это вдруг?" - удивилась Таня. "Это престижно -
гениев надо знать!" - сразил ее ответом Евгений. Они ходили
по залам с разными чувствами, крайне противоположными:
Евгений бросал на экспонаты скользящие искусственно
напыщенные взгляды, делал восторженный вид и
приговаривал: "Это необыкновенно, впечатляюще!" Таня
возражала: "Может, и необычно, а вот впечатляюще - извини -
этот бред психически ненормального шарлатана не то что не
