"Наверно, все влюбленные так говорят, - размышлял он. - Она
влюблена по уши. А я? Не знаю. Во всяком случае она меня
устраивает, с ней хорошо. И не только в постели. Тут она
кудесница, не то что... Наташа или... Таня".
Имя последней горечью царапнуло по сердцу. Он не
хотел себе признаться, что Таня была единственная и
неповторимая, он не мог отрицать ее целомудрие,
неподкупную честность, женское обаяние и светлый,
природный ум. Люба тоже умна, скорее хитра и расчетлива, в
этом ей не откажешь. Но какие же они разные, не похожие.
"Таня, она... - он не находил слов, чтобы определить ее
сущность и, не найдя нужных, решил: - она не от мира сего. И
я виноват перед ней. Не понял, не оценил. Но что теперь об
этом... Как говорят на Востоке: "О прошлом не жалей,
грядущего не бойся". А он не столько жалел о прошлом,
сколько боялся грядущего. Ныла душа, он старался не думать
о Тане, а Люба спрашивала:
- О чем ты, милый, думаешь?
- Так, о разном, о жизни, о судьбе, о человеческой
трагедии... О Егорке, бедном мальчике.
380
Она взяла его руку, поцеловала, приговаривая:
- У нас будет мальчик.
- Нет, такого не будет. - Он тяжело вздохнул и убрал свою
руку, повторив: - Такого не будет.
Его обуяли сомнения, мучительные, неотступные. Он
сомневался и в ее любви к нему и в своей любви к ней и в том,
что им удастся создать новую счастливую семью. На душе
лежал камень сомнений и тревог, и не в силах сбросить этот
камень, он сознавал, что совершил преступление перед
тысячами доверчивых граждан, так беспечно отдавших ему
свои сбережения. "Да, я преступник, - мысленно соглашался
Евгений, - но разве я один такой? Главные преступники в
Кремле, в "Белом доме" и на Старой площади... Это они
сотворили время безнаказанных преступлений против своего
народа. Вот только своего ли? Нет, они чужие этому
обездоленному, ограбленному и обманутому народу. Но где же
их родня? Может, в США, в Израиле?"
- Женечка, а тебя не будут искать? Интерпол? - вдруг
спугнула его мысли Люба.
- Едва ли, - неуверенно ответил он. - У нас же есть
запасные паспорта. Может, потом Людмила и Павел Петровы
махнут за океан, куда-нибудь в Аргентину.
- Почему не в Бразилию? Рио-де-Жанейро, пляжи. Или в
Сингапур. Хочу в Сингапур, - шептала она, прижимаясь к нему.
В это время в их комнате раздался мощный взрыв.
Взрывной волной их постель подбросило к потолку, вышибло
оконную раму, раздробило мебель, люстру. Осколки хрусталя,
стекла, фарфора и дерева засыпали комнату. Окровавленные,
обнаженные изуродованные тела Евгения и Любы жутко
лежали поверх этого хаоса, присыпанные отлетевшей от
потолка штукатуркой. Взрыв был настолько мощным, что
разбудил всех жильцов большого дома.
Перепуганные соседи тотчас же позвонили в милицию.
Оперативная группа примчалась минут через десять. Входную
дверь в квартиру Любы Андреевой пришлось взломать.
Страшную картину увидели сотрудники милиции. Среди двух
трупов и обломков нашли четыре загранпаспорта и одну связку
ключей. Именно ключи привлекали особое внимание опытного
следователя. Вспомнили последний визит Евгения Соколова в
милицию и его заявление об угрозах Максима Полозова,
потому-то этот Макс и оказался первым в числе
подозреваемых организаторов взрыва. Логика размышлении
следователя была простой и естественной: чтобы войти в
381
квартиру и заложить взрывчатку с часовым механизмом -
среди обломков были обнаружены простые наручные часы с
будильником, - надо было иметь ключи. Потому-то под утро
того же дня у себя на квартире был задержан Максим Полозов,
при обыске у которого была изъята целая связка ключей.
Задержанный оказался неплохо разбирающимся в
юриспруденции и сразу потребовал адвоката, без которого
наотрез отказался давать какие бы то ни было показания. В
тот же день были приглашены родители Любы Андреевой и
Татьяна Соколова для опознания трупов. Эта жуткая
процедура для Тани была тяжелым душевным испытанием.
Видеть изуродованное обнаженное, слегка прикрытое
окровавленной простыней тело когда-то любимого, хоть и
предавшего ее человека, было невыносимо больно. Тем паче
рядом с трупом его любовницы. "Божья кара", - решила про
себя Таня, не испытывая ни жалости, ни неприязни к
покойным. Она ощутила неожиданную развязку какого-то
неудобного узелка, беспокоящего ее в последнее время: само
собой отпала необходимость затевать бракоразводное дело. К
своему стыду она почувствовала какое-то облегчение. Ей
хотелось в тот же день позвонить Силину и сообщить эту
печальную весть, но она воздержалась и позвонила отцу.
Василий Иванович воспринял сообщение дочери совершенно
