Потому что... вы можете, как вам угодно истолковывать мои
слова... вы женщина особая. В вас есть тайна, о ней говорят
ваши необыкновенные глаза, и эту тайну пытаются и будут
пытаться разгадать только редкие мужчины, вроде меня.
Он отвел свой задумчиво-опечаленный взгляд в сторону
и, сцепив напряженно пальцы, уже не смотрел на меня,
смущенно избегал встречи наших глаз. Я ощутила свою
власть, я чувствовала себя победителем, мне хотелось
озорничать. И озорством как-то разрядить напряжение, но я не
находила нужных слов. Мне было просто весело и свободно. И
в то же время я боялась, что он сейчас встанет и скажет:
"Пойдемте. Я вас провожу". Мне не хотелось уходить, и я
сказала:
- Налейте мне коньяка. - Он удивленно вскинул взгляд и
глаза его потеплели.
- Может лучше вина? - очень мягко спросил он.
- Я не пью красное вино, лучше коньяк, - настояла я. Он
налил мне в серебряную рюмочку коньяк, бокал наполнил
пепси и с любопытством ожидал, что будет дальше. - А себе
почему не налили? - спросила я, пряча лукавую улыбку. Он, не
говоря ни слова, налил себе коньяк и осторожно стукнув своей
рюмкой о мою, молча выпил до дна, потом сделав глоток
пепси, встал из-за стола и отошел к окну, выходящему на тихую
улицу.Я смотрела на его широкую монолитную спину и
казалось, чувствовала ее напряжение. Мне захотелось
прикоснуться к ней и снять, разрядить это напряжение. Я
тихонько подошла к нему и осторожно, чтоб не спугнуть,
положила ему руки на плечи. Он не вздрогнул, он стоял
гранитным монументом, не шелохнувшись. Бесчувственный
камень. Вдруг он круто повернулся, и лица наши оказались
рядом. Он сильно, но ласково обнял меня и прижал к своей
груди, и мне не было ни больно, ни страшно, потому что в его
действиях я чувствовала силу и нежность, которой прежде не
испытывала. Я, как обессиленная, и не пыталась противиться,
отдав себя в его власть. Я была, как во сне, и все
последующее произошло, как сон. Я опомнилась лишь лежа на
479
широкой кровати совершенно обнаженная. Я только
чувствовала его горячие губы и мягкие, нежные руки,
касающиеся моего тела. Трудно передать словами мое
ощущение и состояние. Но это было нечто новое, доселе мне
незнакомое. До Лукича я знала только двух, о которых уже
говорила. Там был просто акт, животное совокупление, дань
похоти. Здесь же все совершенно другое. Одно его
прикосновение, нежное, как дуновение теплого ветра,
разливало по всему телу сладостный бальзам и погружало в
приятный, пронизывающий все тело зной. Его руки,
обнимавшие меня, были удивительно мягкими, ласковыми,
нежными, и кожа его тела была шелковистая, что я невольно
сравнила ее с грубой, потной, отталкивающей кожей его
предшественника. Он тихо шептал:
- Помнишь, ты пела: я поцелуями покрою уста и очи, и
чело? Я покрою гораздо больше.
И он целовал мои плечи, шею, уши, глаза, нос, груди,
называя их лебедями, и уже не оставалось сантиметра моего
тела, где бы не касались его горячие губы. Откровенно говоря,
я не ожидала от него такой страсти и силы. Он был неутомим.
Да, он был тот, о котором я мечтала, он превзошел все мои
грезы. О своих чувствах я не говорила вслух, я только
радовалась и удивлялась неожиданному открытию. Я слушала
его нежные слова любви.
Мы встали размягченные, выжатые, но довольные,
счастливые, пили кофе и коньяк и снова шли в спальню, и все
продолжалось. Не помню, то ли за столом, то ли в спальне он
сказал:
- Я говорил тебе о своем прошлом, ты знаешь об
Альбине. Я не спрашиваю о твоем и не хочу знать. Мы начнем
с нуля создавать свое, наше будущее. Ты согласна?
Я шептала "да" и прижималась головой к его широкой,
горячей груди, а он погружал свое лицо в мои волосы и просил:
- Пожалуйста, родная, называй меня на "ты", а то мне
как-то неудобно.
- Не сейчас, не торопи, потом это придет само собой,
попозже. - Он часто повторял слова "любимая", "родная",
"небесная", которые были для меня непривычными. Все это
вызывало во мне удивление, любопытство, привязанность и
досаду на свое сдержанное привыкание, неловкость от того,
что даже возможна подобная связь и такие отношения. У меня
рождалось чувство благодарности ему за понимание, за
открытую, распахнутую душу, за то, что я могу делиться с ним
480
своим сокровенным и что он может так же тонко чувствовать,
как и я. Меня прельщало его благородство, возвышенность его
души. Он говорил:
- Любовь не стареет. Она не знает возраста. Стареет
плоть, а любящая душа всегда молода. Любовь - это поэзия,
это свет. У любви нет предела. Красота тела недолговечна.
Красота души - бессмертна. Главное в человеке - величие
души. Если этого нет - он ничтожество. - И я верила в величие
