– Хорошо, Татьяна Васильевна. Согласен. Давайте перейдем от лирики не на прозу, а на деловой тон. Ваш «Пресс-банк» обречен, как и другие ему подобные. Евгений это понимает. И он не станет ждать, когда его засадят в тюрягу, он смоется, как смылись уже некоторые. Я не уверен, что он из этой поездки возвратится. У Любочки хватка кобры. Возможно, она уже беременна. Из нашего разговора в прошлую встречу я понял, что вы ни за какие блага не покините страну, не составите компании мужу, который вам изменил и которого вы не любите. Пожалуйста, не перебивайте, выслушайте. – Он говорил быстро, напористо, не давая ей возможности вставить хотя б одно слово, страстно глядя ей в глаза. – Я предлагаю вам себя. Мое положение прочно, как никогда.
– Вы в этом уверены? – не без иронии спросила Таня. – Ваш президент, по-моему, не уверен.
– Мне наплевать на президента. Уйдет он, придет другой, до которого мне так же нет дела. У меня есть прочный фундамент. Это мой капитал, который Евгению и не снился. У меня есть все, о чем может мечтать нормальный человек. – Похоже, он терял терпение.
– Нормальный человек не может мечтать об излишествах, о бешеной роскоши, – возразила Таня. – Это противоестественно самой природе. Она не потерпит непосильного грабежа. Она просто не выдержит, и планета погибнет от варварского истощения ее ресурсов.
– Вы извините, вы начитались всякой ерунды разных там экологов, зеленых и красно-коричневых. Человек живет в свое удовольствие. Это высшее благо, в этом есть то, что называется счастьем.
– Не может быть счастья за счет несчастья других, – сказала Таня. Незаметно для себя она ввязывалась в спор, ей хотелось высказать свое кредо. – Материальную роскошь, излишество вы возводите в критерий счастья.
– Нет, конечно, не это главное, роскошь – сопутствующее счастью. Главное – любовь. Я с вами согласен. Но любовь в шалаше, извините, это сказка для простаков, ради утешения.
– Любовь должна быть взаимной. Только такая любовь приносит счастье. Я так понимаю.
– Но ведь вы не любите Евгения, а он любит не вас а свою сотрудницу, с которой укатил на приморские пляжи. Следовательно, вы несчастливы, – подтрунивал Яровой.
У Тани не нашлось слов, чтоб немедленно парировать, и она сказала с наигранной улыбкой:
– Но ведь вы тоже не счастливы, коль вам не хватает любви.
– Именно так. И тут я встретил вас…
– И что же? – в вопросе Тани прозвучали насмешливые нотки.
– И полюбил вас с первого взгляда. И говорю вам словами гения: «Я опущусь на дно морское, я полечу за облака. Я дам тебе все, все земное – люби меня».
– На Демона вы не похожи, не тянете, – с нескрываемой насмешкой сказала Таня.
– Тогда кто же я по-вашему? Мефистофель? – И побагровевшее лицо Ярового исказила вымученная улыбка. Таня тоже улыбнулась и заметила:
– Прямо, как в кино. Вы артист. Вы сами сказали, что играете роль в великом спектакле, который называется русской трагедией. Зачем же вам переходить на комедийную роль? Вы знаете такие стихи:
– Чьи это? – небрежно поинтересовался Яровой.
– Федор Тютчев, над которым недавно по телевидению измывался пошляк Познер. Допустим, что тютчевские строки не о вас. Но ведь я вас не люблю и никогда не смогу полюбить, потому что вы мне не нравитесь. Извините за откровенность. Как говорят, сердцу не прикажешь, вы – не мой идеал.
– А чем же я нехорош?
– Я этого не сказала. Вы прекрасный, видный, богатый, удачливый, но не мой.
В Яровом закипала злоба, болезненная обидчивость. Устремив на Таню разъяренный взгляд неподвижных, непроницаемых глаз, он выдавил:
– Вам, как красно-коричневой, не нравится мое отчество?
– Странно. Не ожидала я от вас такого, Анатолий Натанович. Почему вы окрестили меня красно-коричневой? Потому что я люблю свою родину, свой несчастный народ, потому что я русская? Да, я горжусь своей многострадальной Россией, ее нелегкой, но славной историей, где были и взлеты и падения. Кстати такого падения, как сейчас, Россия никогда не знала. Я горжусь Пушкиным и Чайковским, Менделеевым и маршалом Жуковым, Есениным и Гагариным, Репиным и Шаляпиным, Шолоховым и Георгием Свиридовым. Горжусь моим талантливым народом и огорчаюсь его наивной доверчивостью, излишней добротой и гостеприимством, неоправданным терпением.
Он слушал этот монолог Тани молча, понурив взгляд и держа в руке полную рюмку, это было неодобрительное молчание. Он не хотел ее перебивать и не имел желания спорить с ней. Да и о чем тут спорить? А она, бросив на Ярового быстрый, неприветливый взгляд, продолжала:
– Меня вот преследуют недавно прочитанные стихи Валентина Сорокина:
И я спрашиваю себя вместе с поэтом: почему не сбросит? Нет ответа. Может, вы, Анатолий Натанович, знаете ответ?
