«Полдня гоняю барбосов по кругу. Верст двадцать сделал, а сейчас гоню к Днепру. Только это, пожалуй, красные надели погоны: что-то больно проворны. Мы уж и рубахи поскидывали».
…Воспоминания Лизогуба прервал стук тарелок за дверью: хозяйка, должно быть, готовила обед. Пообедает и спокойно подремлет часок, а ему думать о «черной раде», которую собираются сейчас провести казаки. Взглянул на сотника Тишу. Что от него осталось? А ведь был полон энергии… Лизогуб снова погрузился в воспоминания…
Вскоре принесли трубку, сброшенную с аэроплана. В вымпеле был приказ:
«Капитану Строганову. Киев уже в наших руках. Генерал Бредов приказывает вам также спешно идти на Киев».
Командир первого полка, с усами стрелкой, скрипнул зубами.
— Лопнул, значит, Киев?
— Пожалуй, ничего и не вывезли, — в раздумье сказал атаман дивизии.
— Такие вывезут. Они, говорят, парад вздумали устраивать, когда враг был уже на мосту. В солдатики играли! — И он сочно выругался.
Бородатый командир второго полка, всегда ходивший с карабином поперек широкой груди, сверкнул на всех белками из-под косматых бровей.
— А им, видать, этого и хотелось. Лишь бы не красные. А мы за них головы кладем. Жука бы на них напустить. Чтобы знали, как играть в гетманцев. Всякая бездарь, а туда же.
— Ты это о ком? Может, об атамане Петлюре?
— А хотя бы и о нем. Крутится, как дерьмо в проруби, и сам не знает, кто он такой!
— А ему и не надо знать, — вставил атаман Лизогуб.
— Правда ваша. Скачи, враже, как пан скажет. Что угодно берите, только меня не гоните! И торгует бедной Украиной, как цыган лошадьми.
— В тебе, должно быть, сто чертей сидит, — сказал командир первого полка.
— Я и одному был бы рад, так ведь, говорят, черт тобой занят.
Между тем возвратился отряд Жука. На плечах предводителя красовался теперь капитанский френч. Под ним играл белый жеребец, а на пузатой кобыле ехал чубатый мужик, тоже не в своей шапке, а в кавалерийской фуражке. Только сотник Тиша остался в своей одежде и даже босиком.
— Красные! — небрежно сказал Жук, от которого на версту несло по́том и самогоном.
— А ты разве взял пленных? — спросил бородатый командир полка.
— Не успел. На дно пошли все, как камешки.
Ему показали приказ генерала Бредова. Жук крякнул:
— Я так и думал, только воображение было другое.
В ту же ночь хлопцы Жука разграбили в селе кооператив. Казаки, которые делали то же самое, только под видом покупки в кредит, подняли шум: «Пускай отобьет у Бредова Киев, а тогда и грабит сколько влезет!» На это уже обиделся Жук, не согласился с программой Петлюры, объявил себя «самостийником без программы» и повернул со своей ватагой на Фастов…
…Могилев лежит, как горсть вареных груш на дне глиняной миски, в расселине у самой реки. Это катит свои воды в Черное море Днестр.
С противоположного берега смотрит сюда подслеповатыми окнами городок Атаки и пачкает румынское небо дымом из мокрых труб.
Проходя по главной улице к площади, атаман Лизогуб в одном из переулков, сбегавших к воде, увидел скорчившуюся фигуру. Человек следил за кем-то на другом берегу. Атаман подошел ближе. Сотник Тиша!
— Что вы тут делаете?
Тиша вздрогнул и поднял на атамана глаза, полные невыразимой тоски.
— Смотрю, пан атаман! Вот поглядите на тот берег. Баба высыпала за хату мусор. Из решета!
— Ну и что же?
— Смотрите, как спокойно. Должно быть, подметала хату, вынесла мусор на задворки и спокойно высыпала на снег. Она не боится за свою голову, за завтрашний день.
Атаман Лизогуб закусил кончик уса и взглянул, но не за реку, а направо. Там, точно кит с перебитым хребтом, лежал в воде ребристый мост, а в конце его, с румынской стороны, двигалась какая-то фигура, — наверно, часовой.
— Так вас заинтересовал мусор?
Тиша глубоко вздохнул:
— Пан атаман, скажите… Э, да что говорить.
— В чем дело?
— Вы будете смеяться. Но, по совести, вам не хочется завыть волком, так, чтобы излить все отчаяние обманутых нами людей? Ведь они голые, босые и живут только нашими обещаниями. И таких большинство. А мы им лжем, лишь бы удержать при себе. Ведь это правда. А там баба высыпала мусор, пошла к соседке. Вместе, должно быть, будут удивляться, чего это не поделили их соседи по ту сторону Днестра.
— С такими мыслями, пан сотник, вам надо было идти в монастырь, а не в армию.
— Нас не спрашивая, продают оптом, — продолжал Тиша, — кому угодно, даже этим… цыганам.
— Эти «цыгане» дают нам снаряды.
— Ненужные им или негодные. Половина не разрывается… Смотрите, смотрите, их офицер!
— Ну и что с того?
— Сытый, обутый… Нас румыны не пропустят на ту сторону?
— К ним никто и не собирается. А вы, пан сотник, как вижу, жалеете, что мост взорван.
Сотник Тиша вспыхнул было, но тут же погас. Он утратил уже свою волю, стал тряпкой в руках у пана атамана. Сперва это хотя бы мучило, но постепенно смирился.
