— Пан атаман, скорбь о наших бедах — еще не дезертирство! — ответил, как бы оправдываясь.
— Как кому взглянется. Зайдите ко мне, потолкуем.
Повернулся и твердо зашагал дальше.
Однако Тиша уже знал: и походка, и спокойное выражение лица лишь для виду, а на самом деле атамана тоже грызет какая-то неотвязная мысль; только мысли у них далеко не одинаковы. Вот и сейчас, явившись по вызову, Тиша прочел в его лице растерянность и даже удивился, но через минуту атаман стоял перед ним точно закованный в панцирь.
— Сколько из вашего дивизиона сбежало тогда в Черном Острове?
— Казаков много, а еще больше старшин. Эти — в Польшу. Даже государственный инспектор.
Атаман надкусил конец сигареты и выплюнул под ноги.
— Это доказывает, что нам нужно как можно скорее пробираться на Полесье.
— Чтобы ближе было бежать в Польшу?
Атаман нахмурился, но тона не менял.
— Забьемся в глухие углы, а весной как снег на голову… Красным будет не до нас, а может, их к тому времени совсем прикончат деникинцы.
— А мы своих и без деникинцев потопим в болотах.
— Почему? У Шепетовки поляки будут и дальше соблюдать нейтралитет.
— Пока не перебежит остаток наших командиров. Извините меня, пан атаман, — робко улыбнулся Тиша. — Мы уже поумнели. Все это — такая же утопия, как признание Европой нашей независимости, как слепящие лучи, которыми приманивали неразумных. Такая же утопия, как переговоры с деникинцами, — они и на порог нас не пустили, — как сотни других выдумок, которыми заставляли тысячи доверчивых, немудрящих мужичков погибать, воюя и с поляками, и с белыми, и с красными. Ради чего? Чтобы в конце концов очутиться в каких-то болотах и потихоньку вымирать от тифа? Нет, пан атаман, наша песенка спета!
Атаман Лизогуб наморщил лоб, заложил руку за борт френча.
— С чьего голоса поете, пан сотник? Тур тоже мне что-то такое плел.
Тур — командир второго полка.
Тиша покраснел. Ему хотелось крикнуть: «Что ж, Тур, может, и прав. Каких только мерзавцев не тащили мы за собой, пока они не драпанули за рубеж. А ведь они нас направляли! Они нашими руками надеялись вернуть себе имения, из которых их выгнал народ. И правильно сделал!» Но что до того Лизогубу, когда он и сам таковский. Глядит, точно насквозь прошивает электрическим током. От этого взгляда у Тиши всегда слабела воля, и он только сказал:
— Пан атаман, это не чужие, а мои собственные мысли. Разве не понятно, что, если мы по доброй воле вскочим в новое окружение, Пинские болота в один прекрасный день станут для нашей армии подлинной Сциллой и Харибдой? И это интуитивно чувствуют казаки. Вы сами знаете, что влияние атамана Тура на них очень велико, и своими лозунгами на нынешней «черной раде» он может положить конец этой бесславной эпопее. Тифозные — только предлог!
С каждым его словом лицо атамана все больше омрачалось. Он понимал опасность задуманной операции, но, как незадачливый картежник, видимо, решил уже идти ва-банк.
— Вы преувеличиваете опасность, пан сотник. Вся сволочь уже выветрилась из армии. А тех, кому пришла охота стать красным генералом, мы сумеем унять.
— Так, как сегодня?
— Что вы подразумеваете?
— Стрельбу на станции.
Атаман быстро отвернулся к окну.
— Знаете, по ком стреляли?
— По ком? — потянувшись к окну, бесстрастно спросил атаман.
Тиша сгреб со стола папаху.
— По нашей же делегации, которая ездила в Москву. Вы пойдете на собрание? Там об этом будут спрашивать.
— Не собираюсь.
— А я пойду. Мы ведь умеем только умирать, а за что?
— За Украину!
— И галичане за Украину, а перекинулись к Деникину. И красные за Украину! Выходит, нет единой Украины?
В комнату вошел ординарец атамана.
— Архипенко, за что ты воюешь? — спросил его атаман.
— Затем, чтоб домой вернуться, пан атаман!
— Не зачем, а за что?
— Прежде так сапоги давали, а теперь… — И он указал на свои опорки.
— Чего пришел? — уже сердито спросил атаман.
— Сказывают, митинг или рада какая-то.
— И ты туда же… Кликни мне комдива!
С ординарцем вышел на улицу и Тиша. Он морщил лоб: стрелять по своим? Ведь они даже и в Москву поехали, может быть, не по своей воле? Так кто же теперь пойдет за такими командирами в Пинские болота? Пойдут! Под страхом наказания пойдут. Как овцы сбиваются в кучу, видя опасность. И лизогубы это понимают. Понимают, и не страшатся ответственности за приказ стрелять по своей делегации, лишь бы только она не раскрыла глаз казакам!
Эти строки сами сложились у него в голове, хотя он никогда не был поэтом.
О завтрашнем дне Тиша боялся думать. Он знал настроение атамана Тура и многих казаков, не знал только содержания записки, которую атаман Лизогуб вынул теперь из бокового карманчика френча и перечитал еще раз:
