Тимофей Иванович расшевелил кочергой кизячные кирпичики в железной печурке, и в комнате стало светлей. Кончился керосин, и жена еще днем отправилась за ним в город и уже должна была вернуться, да что-то запаздывала. Тимофей Иванович беспокоился. Поселились они здесь недавно. Окраина города все же не деревня, люди могут жить на одной улице и не быть знакомыми. А домишко их нынешний располагался и вовсе на отшибе. Ходили супруги в город обычно вдвоем, но сегодня дядя Тима остался, чтобы на огороде поработать: вторая уж половина мая, а на грядках черным черно. Прибыли они сюда, в саратовские края, бежав из родного Мелитополя. При немцах завел Тимофей Иванович там у себя продовольственную лавку и стал частным торговцем. Теперь же большевики вернулись, и всех частников по их законам надлежало уничтожать. Тимофей Иванович еще полгода назад прикрыл свое дело, заколол кабанчика и купил лошадь с телегой. Как только фронт прошел на запад, супруги загрузили телегу домашним скарбом, и отправились на восток, в приволжские степи, где их никто не знал. Купили они в пригороде ветхий домик и надеялись уберечься от преследования властей. Лошадь с телегой продали задешево, лишь бы избавиться и не бросаться в глаза. Прожить можно было огородом, да вот запоздали.
Тимофей Иванович опять расшевелил кизяк и подбросил новых кирпичиков. На старости лет начинать новую жизнь не легко. Но хлебнув лиха в советской тюрьме он не хотел рисковать, - неровен час какой-нибудь доброхот донесет властям, что, мол, живет рядом с честными советскими людьми буржуй, который обирал при немцах несчастных граждан путем продажи им по спекулятивной цене молока и картошки, - нет чтобы бесплатно раздавать. Капиталист, одним словом, пособник немецких оккупантов и слуга всего мирового империализма. И если за бытовые разговоры с высланным ленинградцем его упекли в тюрьму, и только по счастливому случаю вышел он оттуда живым, то за то, что при немцах не голодал, а сумел даже денежки заработать - и вовсе на месте расстреляют. Вот и приходится ютиться в глуши, в хате-развалюхе. А в Мелитополе у них хороший дом оставлен...
Со скрипом отворилась калитка, и Тимофей Иванович с облегчением выпрямился - вернулась жена.
- Слышь, Тима? - поставив в сенях канистру с керосином, Антонина Васильевна вошла в комнату. - Слышь, все говорят, что татар из Крыма в товарных поездах везут.
- Что? Куда везут? - не понял Тимофей Иванович.
- Да уж не на экскурсию, на высылку везут. Всех, и женщин и детей.
- Господи, неужто весь народ высылают? Да врут люди, не может быть такого?
- Похоже, что правда. Повсюду говорят. Письма, говорят, из окон выбрасывают, кто Сталину пишет, а кто мужу на фронт.
- Сталину... Это поможет... Да, если такие подробные разговоры, то значит правда. Как же там наши?
- Вот и у меня душа не на месте.
- Напиши письмо, завтра же. Они, должно быть, из деревни уже вернулись.
- Вот теперь-то и не надо бы возвращаться. Но написать напишу. А может съездить?
- Подумать надо. Нынче же решим. Давай вечерять, что ли...
Залив в лампу керосин Тимофей Иванович поднес ее к печи и лучиной зажег подрезанный загодя фитиль. Затем он надел на лампу хорошо протертое стекло и повернул вороток фитиля. В комнате стало светло, и сразу сгустилась тьма за окном. "Надо бы собаку завести" - подумал Тимофей Иванович. С чего это вдруг стало еще тяжелее на сердце? Ах, да! Жена дурную весть принесла...
Антонина Васильевна между тем достала хлеб, домашней колбасы и поставила на печку медный чайник. И вспомнился ей маленький Диянчик, каждый вечер взволнованно ожидавший, достанет ли тетя Тина из мешка заветное "кильце ковбаски". Антонина Васильевна тихо улыбнулась, было, про себя, но горечью и тревогой обожгла ее вновь вернувшаяся мысль о выселении татар. Господи, как они там, бабушка и ее внучек?