У Кремера сильно забилось сердце. Это были заключенные с вещевого склада. Их принимал блокфюрер. Появился Райнебот и собрался было распорядиться прибывшими. Но тут из здания вышел Швааль в сопровождении Вайзанга и адъютанта Виттита и направился к воротам. Райнебот приказал заключенным построиться вдоль стены и шагнул навстречу начальнику лагеря.
Швааль остановился перед заключенными.
– Что здесь происходит?
Райнебот доложил:
– По распоряжению гауптштурмфюрера Клуттига девять заключенных и один мертвый доставлены из веймарского гестапо обратно в лагерь.
– А-а! – протянул Швааль, с интересом рассматривая заключенных, которые положили на землю что-то тяжелое, завернутое в одеяло.
У Кремера перехватило дыхание: среди прибывших он не находил Пиппига… А там лежал мертвец…
Швааль заговорил, обращаясь к заключенным, притом настолько громко, что его могли слышать и старосты блоков.
– Благодарите Создателя, что вы попались
Райнебот щелкнул каблуками. Блокфюрер отпер ворота, заключенные пробежали мимо Кремера и блоковых старост на аппельплац. У стены остался мертвый.
Это происшествие вывело Кремера из равновесия, однако начальник лагеря уже вошел в ворота, и Кремер должен был исполнять свои нелегкие обязанности.
– Старосты блоков, смирно! Шапки долой! – скомандовал он.
– Вольно! – махнул рукой Швааль.
Райнебот держался в стороне. Заложив большой палец за борт кителя, он барабанил четырьмя остальными по сукну.
Швааль прошелся взад и вперед, затем остановился. Подбоченившись, он выпятил живот и расправил плечи.
– Я отпустил этих людей в лагерь. Вы видели? – Он посмотрел на Кремера.
– Так точно! – ответил тот.
– Следовательно, им ничего не грозит. Вам ясно?
Снова Кремеру пришлось ответить:
– Так точно!
Швааль стал в позу, рисуясь перед Вайзангом и Виттитом.
– И вообще им уже ничего больше не грозит. Даю вам честное слово офицера, что лагерь не будет эвакуирован. Я останусь здесь до конца. Если при вступлении союзников еще буду жив, я сдам лагерь согласно Правилам. – Он выдержал паузу, обводя взглядом всю группу. – Вы меня поняли?
– Так точно! – вразнобой пробормотали старосты.
Швааль снова прошелся взад и вперед.
– Иностранные радиостанции, – продолжал он, – передают, что с тех пор, как я здесь начальником, условия в Бухенвальде улучшились. Меня радует, что это стало известно общественности. Что принесут нам ближайшие дни, мы не знаем. Я даю вам полномочия сообщить по блокам то, что я сказал, и, полагаясь на мое честное слово, призвать людей соблюдать порядок и дисциплину, что бы ни случилось. Я получил от рейхсфюрера СС приказ разослать в близлежащие населенные пункты команды заключенных для уборки и расчистки. Работники этих команд получат полный гражданский паек, во время воздушных налетов будут находиться в надежных бомбоубежищах и по окончании работ вернутся в лагерь. Надеюсь, заключенные исполнят свой долг. – Он молча постоял, всматриваясь в лица старост. По-видимому, он сказал все. – Лагерный староста, уведите людей!
Ни один мускул не дрогнул на лице Кремера. Он тотчас повернулся к группе и скомандовал:
– Шапки надеть! Налево кру-гом! Шагом марш!
Сам он пошел последним. Его грудь, казалось, сдавило железным обручем: у ворот лежал Пиппиг.
Швааль смотрел вслед уходящим. Повернувшись, он сказал Райнеботу:
– Ну, каково ваше мнение?
Райнебот отдал честь.
– Поразительная дипломатическая мудрость, господин начальник лагеря!
Швааль выпятил подбородок, Вайзанг, следуя за начальником, мимоходом ткнул Райнебота в живот.
– Он у нас молодчага, а?
Райнебот усмехнулся.
Гефелю и Кропинскому было отчетливо слышно все, что говорилось у ворот. Уже несколько дней Мандрил держал их в камере на ногах. С самого раннего утра. Лишь после вечерней поверки им разрешалось лечь. На ледяном цементном полу они тесно прижимались друг к другу. Однако ночная стужа гнала сон. Ослабленные постоянным голодом, измученные болью, они в полузабытьи томились всю ночь, которая обрывалась в пять утра, когда Мандрил отпирал камеры.
В коридоре и умывальне карцера начинался кромешный ад. За три минуты все заключенные должны были раздеться, умыться, снова одеться, подмести камеру и вынести парашу. Как в пляске святого Витта, метались тела, словно обуянные сатанинским духом, сновали взад и вперед арестованные. Молча, подобно теням. Слышался только стук башмаков. Среди сумятицы голых тел стоял Мандрил и четырехгранной кожаной плетью полосовал людей, кидавшихся обратно в камеры. В бешеной спешке они натягивали рубашки, заправляли их в штаны и набрасывали на себя куртки, стараясь выиграть время для уборки камер.
