И только Гефель с Кропинским не участвовали в этом шабаше. Им не разрешалось ни мыться, ни выносить парашу – мятое ведерко из-под мармелада, стоявшее в углу камеры. Его не опорожняли уже несколько дней, содержимое переливалось через край, отравляя воздух. Начинался день, и Гефель с Кропинским опять должны были стоять до самого вечера. Уже дважды Мандрил выгонял всех обитателей карцера из камер и заставлял в коридоре прыгать и приседать до изнеможения.
Гефель и Кропинский были слишком погружены в собственные страдания, чтобы ужасаться тому, что происходило за дверью. Они вяло реагировали на шумную возню в коридоре, хлесткие удары Мандрила и вопли избиваемых людей. Все их чувства притупились до предела. Пока Мандрил бушевал, они могли быть спокойны, что он не следит за ними в глазок. И отдыхали, опираясь друг на друга. Когда же за дверью воцарялась тишина, они снова стояли прямо. Час за часом. Их силы таяли. Смертельная усталость, словно нож в спине, терзала их. Снова и снова Гефель с отчаянным напряжением выпрямлялся, но тут же сникал.
Он беспомощно всхлипывал, у него даже не было сил думать, Кропинский, тоже терявший последние остатки энергии, все же пытался утешать товарища:
– Скоро поверка, и мы можно спать. Много спать, хорошо спать.
Но утешения уже не трогали Гефеля. Ему становилось все хуже.
– С меня хватит, – лепетал он, – я повешусь… Не стоит больше тянуть…
Кропинский, испугавшись, умолял его:
– Не надо, брат, не надо! Еще немножко, ведь скоро поверка!
Гефель стонал. Голова его упала на грудь, он шатался.
И вдруг Кропинский зашептал:
– Ты слушать! За стеной! Кто говорить?
Гефель, очнувшись от полузабытья, поднял голову и услышал слова команды. Голос Кремера… Гефель слышал его впервые с тех пор, как попал в карцер… Оторванный от друзей, беспомощный и одинокий, он, казалось, впивал этот голос, такой близкий и привычный. Каждое слово, произносимое Кремером, звучало для Гефеля музыкой. Его сознание пробуждалось. Он теперь отчетливо слышал голос начальника лагеря. Гефель был поражен.
– Мариан?
– Так?
– Эвакуации не будет. Лагерь сдадут…
– Правда?
– Вот, слушай!..
Гефель напряженно прислушивался.
– Если это правда, – возбужденно зашептал он, – если это правда…
Лицо Кропинского сияло.
– Матерь Божия, – выдохнул он, и его слова тонкой ниточкой протянулись к сердцу Гефеля, – мы тогда… может быть… не умереть.
Старосты блоков еще долго спорили перед канцелярией. Своей необычной речью начальник лагеря посеял разногласия. Были ли его слова искренни? Разные мнения высказывались на этот счет. Едва ли хоть один из заключенных поверил обещаниям начальника, и, тем не менее, они чисто по-человечески цеплялись за смутную надежду, что приближающиеся события не принесут беды. Может быть, лагерь в самом деле сдадут американцам в целости и сохранности? Другие высмеивали эти бредни. Своими обещаниями начальник лагеря, мол, только пустил пыль в глаза.
Кремер стоял посреди возбужденной толпы, он мог бы двумя словами внести ясность. Подобно группе сомневающихся, он тоже разгадал демагогию начальника лагеря, однако не все старосты были одинаково настроены. Среди них были такие, чьи политические взгляды или свойства характера заставляли соблюдать осторожность. Поэтому Кремер не решился выступить открыто. Как всегда в подобных случаях, он повел себя нейтрально.
– Товарищи, надо выждать!
Подошли два блокфюрера.
– Что здесь такое?
Несколько заключенных, из любопытства затесавшихся в толпу старост, поспешно отошли. Кремер и блоковые сняли шапки.
– Мы были у ворот – объяснил Кремер. – С нами говорил начальник лагеря.
– Лагерь будет сдан, – крикнули несколько старост.
Блокфюреры не вступали в прения с заключенными.
– Разойтись по блокам, живо! – заорали они. Повинуясь приказу, толпа рассеялась.
Цвайлинг уныло сидел за письменным столом. История с еврейским ублюдком вышла ему боком. Хитрый Райнебот забрал у него с доски все фигуры. Гефель и Кропинский – в карцере. Пиппига, которого он хотел оставить взамен Гефеля, нет. Остальная команда с того дня, как десять человек отправили в Веймар, ходила с такими лицами, на которых он ясно мог прочесть, что заключенные о нем думают. Больше всего раздражало Цвайлинга грубо фамильярное поведение Вураха. Тот с первого же дня пытался втереться в доверие к команде. Но у людей был слишком тонкий нюх, они, видно, сразу почуяли чужеродный элемент и обходили Вураха за сто шагов. С тех пор как Вурах принес список сорока шести, он становился все назойливее. Час назад он был в кабинете у Цвайлинга.
– Ну как, гауптшарфюрер, поговорили с начальником лагеря?
– Не являйтесь ко мне так часто, это бросается в глаза, – зашипел на него Цвайлинг. – Когда придет время, сделаем что-нибудь для вас.
