– Как нам условиться, чтобы я мог указать тебе помещение? – размышлял вслух Бохов и предложил: – Через десять минут мы встретимся на «лазаретной дороге», возле моего барака.
Кремер согласился.
Риоман во время тревоги находился за лагерной зоной, его не вызовешь. Ван Далена легко известить, а Кодичека и Прибулу можно перехватить по пути.
Когда Бохов возвращался из лазарета в свой барак, Кремер направился ему навстречу. Поздоровавшись, они остановились.
– Оп-два, – шепнул Бохов. Кремер кивнул, и каждый пошел своей дорогой.
«Оп-два» означало вторую операционную. Она помещалась в верхнем этаже здания, несколько лет назад пристроенного к лазарету. Во время тревог это помещение пустовало.
С точностью почти до минуты завыла сирена. Началась обычная беспорядочная беготня по аппельплацу и по дорогам между бараками.
Бохов стоял на посту, высматривая Кодичека и Прибулу. Он поймал их, когда они вместе устремились к своему бараку.
– За мной! – шепнул им Бохов.
– А что такое?
– За мной! – повторил Бохов и пустился бежать.
Кодичек и Прибула опешили, затем бросились вслед за Боховом, который, лавируя среди заключенных, мчался вниз по «лазаретной дороге». Никогда еще члены ИЛКа не были в таком напряжении, как сегодня.
Пал Глогау! К северу и к югу от Текленбурга в Тевтобургском лесу кипели бои. Союзникам удалось значительно продвинуться в сторону Берфорда. В районе Варбурга и реки Верры они, по-видимому, уже проникли севернее Эйзенаха… Если эти сведения, принесенные Кодичеком и Прибулой, подтвердятся, то нет сомнения в том, что расстрел сорока шести задуман как подготовка к эвакуации, которая может начаться в любой час!
Вдруг опять завыла сирена, возвещая новую тревогу. Люди, теснившиеся в углу операционной, прислушались. Эскадра прогудела над безмолвным лагерем. Грозный налет! Собравшиеся молчали.
Богорский глядел на замкнутые, посуровевшие лица. Бохов, подперев голову кулаками, смотрел перед собой. Ван Далей прислонился к стене. На его широком лице отражалась бурная смена чувств. У Прибулы взгляд был жесткий, немигающий, губы сжаты. Кодичек, встретившись глазами с Богорским, потупился. Что крылось за общим молчанием? Богорский посмотрел на Бохова, тот тоже молчал.
Гул бомбардировщиков затих вдали. Где-то в гуще городских домов свистели и грохотали бомбы, медленно поднималось к небу буро-желтое зарево, возвращая на землю обломки, камни, щепки.
Где-то далеко от лагеря среди мечущихся, обезумевших людей сейчас свирепствовала и бушевала фурия войны. А здесь, в углу операционной, притаилась, сидя на корточках, пятерка людей, и между ними и пятьюдесятью тысячами обитателей лагеря, казалось, сама судьба просунула горсть других людей, числом сорок шесть, чтобы искушать этих пятерых, как некогда дьявол искушал Христа на горе. Ибо, если завтра утром сорок шесть умрут, значит…
Богорский не стал ждать, пока кто-нибудь заговорит. Он первым нарушил молчание, высказав то, о чем думали все:
– Если завтра сорок шесть расстреляют – значит, будет расстрелян мнимый ИЛК. Фашисты вообразят, что оторвали «головку», и теперь свободно проведут эвакуацию. Но мы с вами, товарищи, еще на месте, и организация не осталась без руководства. Мы можем спасти людей, много людей, ибо сорок шесть умрут за нас и за все пятьдесят тысяч заключенных! Разве это не хорошо?..
Ban Дален поднял брови, Кодичек снова потупил глаза, Прибула тихо ругнулся, ему не сиделось на месте. Не рискуя вскочить – могли заметить через окно, – он беспокойно ерзал.
– Нет! – тотчас ответил Бохов, глядя в лицо Богорскому.
Это «нет», словно ключ, отомкнуло сердца, Прибуле хотелось сказать так много, но он лишь с жаром восклицал по-польски:
– Не, не, не!
Теперь и Богорский, как ван Дален, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Он устал, но испытывал облегчение.
Бохов заговорил о другом.
– Вместе с ребенком, – сказал он, – к нам вошло несчастье. Но ребенок бесследно исчез. Кто его унес? Это мог быть только один из нас. Ребенок польский. Ты унес его, Йозеф? – спросил он Прибулу.
Поляк всплеснул руками:
– Я?.. Я сам спрашивать, где дитя.
– Может быть, ты, Леонид?
Богорский открыл глаза и тоном, внушающим доверие, ответил:
– Я не уносил ребенка.
Ван Дален и Кодичек тоже заверили, что они тут ни при чем.
Каждый из них говорил правду, – у Бохова было на это чутье. Подозрение легло на отсутствующего Риомана. Однако все, даже Бохов, были уверены, что француз не мог этого сделать. Бохов поднял руку.
