Наступило 4 апреля 1945 года, среда. Забрезжило утро. Дверь блока номер три отворилась. Из нее вышел Кремер. Воздух был сырой и холодный. Моросил дождь. Раннее утро с трудом вырывалось из черноты ночи. Маячили сторожевые вышки. Красные лампочки на проволоке чуть светились, похожие на чьи-то выслеживающие глаза. Широкий и безлюдный, раскинулся аппельплац. Белело здание у ворот. Деревья уцелевшего леса вокруг лагеря, черные и окоченелые, вонзались верхушками в сумрак между ночью и утром. Кремер, зябко подняв воротник пальто, вынул из кармана сигнальный свисток. Итак, подумал он, да начнется этот день.
Пронзительный свист побудки вспугнул тишину. Кремер тяжело шагал по лагерю. Для работников кухни, которые начинали день раньше других заключенных, свисток был сигналом, что пора готовить бачки для кофе. Блоки уже ожили. Заключенные убирали постели. В умывальнях обнаженные по пояс люди теснились вокруг водопроводных «грибов». Дневальные выкрикивали: «Разносчики кофе, выходи!» На дорогах между бараками появились люди. Застучали деревянные башмаки. Отряды разносчиков кофе со всех сторон тянулись к кухне, выстраивались здесь в обычном порядке. Капо кухни и его помощники вызывали блок за блоком. Дребезжали бачки. Все шумело, жило, двигалось, подчиняясь автоматизму, выработанному за долгие годы. Все это повторялось изо дня в день.
Но сегодня утренний шум был каким-то необычным. Заключенные разговаривали, понизив голос. Многие старосты блоков за ночь исчезли, и блоковый писарь или один из дневальных брал на себя обязанности отсутствующего, будто это само собой разумелось. Никто из заключенных не задавал вопросов. Все они знали, что произошло ночью, и, словно по уговору, не замечали нарушений привычного порядка. Лишь изредка кто-нибудь вскользь замечал: «Любопытно, как это сегодня сойдет!..» Среди участников групп Сопротивления по отдельным блокам – каждая группа вместе с руководителем насчитывала всего лишь пять членов – общая тайна была окутана еще более глубоким молчанием, чем обычно. Готовность – два!
Помимо военного обучения важнейшая задача участников подпольной организации состояла в том, чтобы пробудить в заключенных дух товарищества. Это не всегда давалось легко. Среди пестрого состава лагеря встречались люди трусливые или же эгоистичные, которые думали только о собственной выгоде. Такие не желали «ни во что впутываться», держались особняком, да и с ними редко кто общался. Но в это утро сказалось влияние воспитательной работы, проявилась и сила человеческой природы, напомнившая, что в определенных ситуациях нужно держаться сплоченно. Все чувствовали себя связанными друг с другом. Особенно в тех бараках, где кому-либо из сорока шести «смертников» пришлось «исчезнуть». Здесь царил лозунг: «Один за всех, все за одного!» Скрывая охватившее их возбуждение, люди почти физически ощущали, что сегодняшний день решит многое, а не только вопрос о сорока шести. Приближение развязки, казалось, сплавило воедино сознание всех. Самых разных людей – боязливых и мужественных, уверенных и растерявшихся, всех это утро связало неразрывной общностью судьбы. И когда за окнами забрезжил рассвет, когда подошло время поверки и колонна за колонной, блок за блоком зашагали в гору на аппельплац, их шаг был иной, чем обычно. Тверже и решительнее был шаг тысяч людей, грознее, тверже и решительнее – их лица.
Аппельплац наполнился, гигантский квадрат построился, плечом к плечу, молча, с ожиданием во взоре. Тысячи глаз были обращены к воротам, где Райнебот устанавливал микрофон, где появился Вайзанг, первый помощник начальника лагеря, и где стояли ненавистные блокфюреры – грубое, циничное зверье.
Кремер доложил Райнеботу о личном составе лагеря. Орава блокфюреров рассеялась по каре отдельных блоков, чтобы проверить счет. Что же теперь будет? Сорок шесть человек не явились на поверку! Подобного еще никогда не бывало! Разразится ли буря?.. Заключенные затаили дыхание. Они вслушивались в разлитую вокруг тишину. Напряжение достигло такой степени, как в стальном тросе перед разрывом. Почему не заорал еще ни один блокфюрер?
Кремер стоял спиной к построившимся, на своем обычном месте, и ощущал за собой огромную пустоту, будто находился один-одинешенек на просторной площади. Он мысленно проверил состояние своих нервов и мышц. Как бьется сердце? Стук, стук, стук… Не налились ли свинцом руки? Не сперло ли дыхание? Ничего подобного! Дыхание ровное. Значит, все в порядке! Он выжидал… В двадцати метрах от него рапорта блокфюреров ждал Райнебот, ждал спившийся Вайзанг. Почему сегодня не принимает поверку Клуттиг?.. Время от времени до Кремера доносился голос какого-нибудь старосты:
– Блок шестнадцатый, смирно! Шапки долой! Блок шестнадцатый построен на поверку, по списку – триста пятьдесят три заключенных…
– Блок тридцать восьмой, смирно! Шапки долой! Блок тридцать восьмой построен на поверку, по списку восемьсот два заключенных. Один отсутствует.
