Это был голос Бохова! Кремер затаил дыхание. Что там происходит теперь? Ему неудержимо захотелось обернуться и посмотреть, слышать было мало.
Бохов совершенно не испытывал страха, когда докладывал об отсутствии Рунки. «Его» блокфюрер, для которого он малевал изречения, лишь поднял глаза от журнала, куда вписывал цифры, и без особого удивления спросил:
– Где он?
– Не знаю.
Больше об этом речи не было, и Бохов подумал: «Наверно, они получили инструкции».
Блокфюрер направился вдоль каре, скользя взглядом по непокрытым головам, и считал ряды. Заключенные украдкой следили за ним. Почему не разражалась гроза?.. Быть может, в молчании блокфюреров таилась еще большая, неведомая опасность? Все взволнованно смотрели на верхний конец плаца. Блокфюреры один за другим рапортовали Райнеботу, который делал пометки, словно ничего не случилось.
Кремер наблюдал за комендантом. Тот складывал цифры отдельных рапортов, сопоставлял их с общим составом, считал, пересчитывал, и чуть заметная циничная усмешка кривила его рот. Наконец он справился с подсчетами. Вместо того чтобы подойти, как обычно, к микрофону, он обратился к Вайзангу. Кремер не слышал их разговора, но по лицам и жестам ему было ясно, что речь шла о сорока шести отсутствующих. Вайзанг горячился, размахивая руками. Он, видимо, давал Райнеботу указания. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Пожалуйста, как вам угодно!» И подошел к микрофону.
– Внимание! Шапки долой! Смирно!
Глухо, как всегда, ударили руки по швам.
Советских военнопленных подсчитывали отдельно, во время поверки они оставались в своем бараке, оцепленном колючей проволокой. То, что говорилось в микрофон, они могли слушать через громкоговоритель, установленный на бараке. Многие из этих восьмисот пленных входили в группы Сопротивления. Их руководителем был Богорский. Среди них тоже действовал закон конспирации, и только лучших и самых надежных принимали в группы. Пленные сидели за столами и ждали окончания поверки.
Ван Дален, Кён и санитары, в том числе принадлежащие к санитарной команде, слушали передачу в приемной лазарета. Услышав команду Райнебота, они многозначительно переглянулись. Что-то будет!
В Малом лагере, где подсчеты также велись отдельно, проявили изрядную хитрость, чтобы скрыть тайный прирост состава. Нескольких умерших – а умирали каждый день – утаили и вместо них вписали тех, кого нужно было спрятать. Благодаря искуснейшему «гриму» и маскировке они смешались с прочей серой убогой массой.
Грозные и опасные минуты пришлось пережить руководителям подполья вместе со всем лагерем: Кремеру, Бохову, Богорскому, Прибуле, Кодичеку, Риоману и ван Далену. Они ждали бури… Разве прежде не начиналось невообразимой суматохи, когда на поверке не хватало всего одного заключенного, заползшего куда-нибудь просто из страха? А сегодня не хватало сорока шести! Неужели начальство даже не обратит на это внимания?
Райнебот, как обычно, отрапортовал помощнику начальника лагеря, затем, тоже как обычно, вернулся к микрофону.
– Шапки надеть!.. Поправить!.. Все!
Он отошел от микрофона, и его место занял Вайзанг. Он держался за штатив, его баварский говор рокотал в громкоговорителе.
– Ну-ка, слушать всем! Нынче все остаются в лагере. Нынче ни одна рабочая команда не выйдет за ворота! Всем сидеть в блоках, и чтоб никто не шлялся по зоне!
Он переступал с ноги на ногу, было видно, что говорить – для него работа непосильная. Он хотел что-то добавить, однако предоставил слово более ловкому Райнеботу. С двусмысленной улыбкой тот подошел к микрофону.
– Вызванным заключенным явиться ко второму щиту. Остальным разойтись!
Он выключил микрофон. «Вызванные заключенные» были те сорок шесть.
Когда толпы заключенных устремились к баракам, а блокфюреры исчезли за воротами, Райнебот шепнул Вайзангу:
– Ни один прохвост не придет, все попрятались.
– Это ж свинство, истинное свинство.
У шлагбаума, в конце длинной подъездной дороги, которая вела к лагерю, остановились два крытых грузовика. Рядом с машинами построился взвод вооруженных карабинами эсэсовцев под командой гауптштурмфюрера. Часовые у шлагбаума прохаживались взад и вперед. В каменной сторожке сидел Клуттиг и ждал.
