Мои товарищи просят рассказать о событиях, нарушавших скучное однообразие повседневной жизни в лагере. Но я расскажу о событиях, которые в 1937 и 1938 годах нарушали наши ночи и наш сон. Следует вдуматься, как протекал рабочий день в лагере, и я вынужден, дорогой читатель, немного подстегнуть твое воображение. Как выглядел лагерь в указанные годы, то есть в период строительства? Это была непроходимая грязная пустошь на вершине Эттерсберга.
Вечные дожди, не затихавшие ни зимой, ни летом, превратили почву под вырубленными деревьями в трясину из вязкой желтой глины. По этой глине мы ходили днем и ночью, увязая в ней по щиколотку. Она прилипала к нам, как клей к мухам. Глина на обуви, на одежде, на руках, на лице. Мы приносили ее с собой в бараки, на лавки, на которых сидели, на столы, за которыми ели. Мы тащили ее с собой в кровати. Семь месяцев мы жили без воды и не могли мыться. При помощи столового ножа или деревянной палки мы отскребали глину с рук и одежды. Мы смердели от грязи. Полотенцами и носовыми платками нам служило старое тряпье или обрывки газет. Почти каждый из нас страдал от гниющих ран, экзем, язв на руках и ногах. Грязные бинты клочьями висели на израненных конечностях. Гноящимися руками, покрытыми ранами, мы ели и работали. Работали! Боже, эта работа! Мы вкалывали так, что обливались потом на лютом морозе. Горе тому, кто осмеливался размять ноющую спину и сделать два вдоха – приклад винтовки или ботинок эсэсовца тут же оказывался у его поясницы. Еще нам приходилось переносить тяжелые грузы. Словно вьючные животные таскали мы на себе бревна, доски и камни, по щиколотку утопая в грязи. Переносили огромные стволы столетних буков, по двадцать-тридцать человек на один ствол. Колонны двигались по грязи и навозу как многоножки. Раз-два, раз-два, налево! Сгорбившись и хрипя от непосильной тяжести – раз-два, раз-два, налево. Всех, кто привлекал к себе внимание во время работы, вечером наказывали. Кому «везло», тот, перегнувшись через «козла», получал двадцать пять ударов плетью по голым ягодицам. Удары кнута разрывали плоть так, что ты потом не мог ни сидеть, ни лежать, но по крайней мере все было позади. Одной раной больше или меньше – не имеет значения, когда ты весь покрыт ими. Большинство же провинившихся вздергивали на дереве. Это было ужаснее всего. Запястья связывали за спиной, руки поднимали вверх, и за них несчастного подвешивали на дереве. Это длилось часами. Когда веревку обрезали, он кулем падал на землю и оставался лежать неподвижно, пока пинок блокфюрера или удар дубинкой не поднимали его на ноги. Свесив омертвевшие руки, он плелся в свой барак. Многие же вовсе не поднимались с земли – их легкие разрывались. Так проходил наш рабочий день. Уставшие и измученные до беспамятства, мы плелись в лагерь и несли на себе покойников и раненых. Два, а то и три часа стояли мы, ничего не чувствуя, в тумане, под дождем, до тех пор, пока не закончится перекличка. Словно избавление звучала команда «вольно». По скользкой, хлюпающей слякоти брели мы, пошатываясь и дрожа от сырости, холода и голода, к своим блокам. За столом мы сидели, тесно прижавшись друг к другу. В тепле барака от нашей влажной одежды шел пар. Каждый жадно глотал свою порцию похлебки, чтобы его продрогшее и окоченевшее от холода тело получило хоть каплю горячего. Опытные узники Бухенвальда знали, как это бывало: ты начинал медленно оттаивать выше пояса, однако ноги оставались ледяными от влаги. Затем быстро отходили ко сну, ибо ночь была коротка… Заключенные погружались в свинцовый сон, от которого почти не хотелось просыпаться.
Внезапно тишину разорвал свисток старосты блока:
– Подъем! Готовься к перекличке!
Блок загудел.
Вялые после сна узники выкарабкались из коек. В тусклом свете ночных ламп на ощупь искали свою одежду и напяливали на себя влажные заскорузлые лохмотья. Согревшись в кровати, тело снова начинало дрожать. Влажную обувь получалось натянуть только с усилием. Затем сквозь туманную ночь мы маршировали по грязи и слякоти к аппельплацу. Пронзительный свет прожекторов на воротах беспощадно слепил глаза. Эти проклятые прожекторы словно кричали нам в лицо. Блок за блоком нас сгоняли на аппельплац, где мы стояли уставшие и продрогшие от ночного холода. А когда весь лагерь был на месте, следовал приказ:
– Разойдись!
Словно в полуобмороке брели мы назад в свои бараки. От усталости едва хватало сил стащить с себя влажную одежду. Мы засыпали на ходу и, не успев толком раздеться, заползали в остывшую кровать. Сколько длился сон? Один час или десять? Было не понять, когда истошный звук свистка снова выдернул нас из сна:
– Подъем! Быстрее, быстрее! На перекличку!
