Как всегда, когда людям хочется многое друг другу сказать, не хватало слов. Но и в грубоватом голосе Кремера, и в неуклюжей нежности Рунки отражались те великие события, что свершались в эти минуты вблизи лагеря.
Кремер закрыл глаза.
Когда Риоман выпустил по вышкам первую очередь, когда раздался тысячеголосый крик и толпа помчалась через аппельплац, Фёрсте, все еще лежавший в изнеможении, вскочил на ноги. В окно он увидел, что люди пошли на штурм, и крик, которым он приветствовал это невероятное событие, чуть не разорвал ему грудь. Не успели еще восставшие взломать железную дверь карцера, как Фёрсте бросился из комнаты и, спотыкаясь о трупы, подбежал к камере номер пять.
Гефель и Кропинский молотили по двери и кричали. Фёрсте рванул засов, но камера оказалась запертой. Как из-под земли вдруг появились Бохов, Риоман, Кодичек, ван Дален. При виде валявшихся трупов они остановились. Бохов закричал в полумрак коридора:
– Гефель, Кропинский! Где вы?
– Здесь! Здесь!
Фёрсте шагнул навстречу:
– Дверь заперта, и у меня нет ключа!
Бохов подошел к камере.
– Это я, Бохов, слышите меня?
– Да, да, да!.. О господи! Герберт! Да, да, да, мы тебя слышим.
– Отойдите от двери. Я разобью замок пулями! – Бохов вынул пистолет. – Внимание, стреляю!
Прогремели выстрелы. Бохов расстрелял целую обойму. Все вместе они трясли и дергали дверь. Развороченный замок качался и дребезжал. Гефель с Кропинским навалились на дверь. Она распахнулась, и оба узника, не удержавшись на ногах, вывалились в коридор. Их успели подхватить. Тяжело дыша, Гефель повис на руках у Бохова…
Сотни заключенных взобрались на крыши бараков. На дорогах кишели толпы. Там, откуда был виден забор, возбужденные зрители наблюдали, как их товарищи, вырвавшиеся за проволоку, мчались дальше, поднимались на лестницы вышек, а затем врывались на верхние площадки.
– Наши занимают вышки!
Сотни людей бежали по пустырю северного склона. В долине у Готтельштедта горела мельница. В той стороне все чаще грохотали разрывы. Дым и пепел поднимались к небу. Вооруженные палками и камнями, всем, что можно было подобрать в пути, заключенные устремлялись к ограде, перебирались через рогатки, лезли в бреши. Пленных эсэсовцев затаскивали в лагерь и под ликующие возгласы гнали в обнесенный колючей проволокой семнадцатый блок. Здесь уже стояла с трофейными карабинами стража. Мюллер и Брендель впихнули в этот барак полумертвого от страха Цвайлинга, своего первого пленника.
Прибула с отрядом умчался в лес, в сторону Готтельштедта.
Тем временем Бохов с товарищами перенесли Гефеля и Кропинского в комнату Мандрила. Карцер наполнился восставшими. Убитых перетащили из коридора в прачечную. Гефель и Кропинский сидели на койке. Фёрсте принес им воды. Жадно глотали обессиленные люди живительную влагу.
Прибежал связной и доложил Бохову, что заняты все вышки.
В порыве радости Бохов прижал к себе Гефеля и Кропинского.
– Свобода! Свобода! – кричал он им и смеялся, смеялся, потому что больше ничего не могло поместиться в его груди в те минуты.
Потом вместе с членами ИЛКа он побежал в другое крыло административного здания, в кабинет Райнебота.
На главной вышке один из бойцов сорвал знамя со свастикой и поднял на мачту раздобытую где-то белую скатерть.
Бохов быстро освоился с радиоаппаратурой, включил микрофон, и его голос, проникая во все бараки, разнесся по лагерю.
– Товарищи! Победа! Фашисты бежали! Мы свободны! Вы меня слышите? Мы свободны!
Этот пронзительный крик словно разрывал ему горло.
Бохов, всхлипнув, прижался лбом к аппарату, и овладевшее им чувство счастья вдруг излилось слезами, которых он больше не мог сдержать.
Услышав голос Бохова, заключенные в бараках повскакали с мест. Его слова отозвались тысячеголосым эхом. Оно не стихало, рождаясь вновь и вновь.
Люди смеялись, плакали, плясали! Словно обезумев, вскакивали они на столы, что-то кричали. Их ничто не могло удержать. Из всех бараков повалила толпа. Подобно гонимой штормом волне, опьяневшая масса захлестнула аппельплац и в едином порыве устремилась к воротам!
Не для того, чтобы бессмысленно бежать куда глаза глядят. Нет, ради того лишь, чтобы вкусить хмельную радость – наконец, наконец-то прорваться за ненавистные ворота, в раскрытые объятия свободы.
Всеобщее ликование охватило и тех, кто только что сидел подле Кремера. Все выбежали из барака.
Свобода! Так огромна была их радость, что они забыли о раненом. Кремер и смеялся и ворчал.
– Бросили нас! Черти полосатые, взять нас с собой забыли! – вдруг закричал он так неистово, что малыш громко заплакал от испуга. – Кричи! Ну, кричи!.. Пойдем, будем кричать вместе со всеми! Ведь все кричат! Слышишь?
Он подхватил плачущего ребенка, как сверток, под здоровую руку и, шатаясь, вышел наружу.
Его окружили ликующие заключенные. Они поддержали его и попытались отобрать плачущую ношу.
– Лапы прочь! – огрызнулся он и, пыхтя, счастливый, поплелся на аппельплац.
Там он застал Бохова, беспомощно взиравшего на людскую лавину, которой они открыли преграды.
