– Мне-то откуда знать? – крикнула она. – Ведь ты гауптшарфюрер, а не я! – Испугавшись собственного крика, она смолкла. Разговор прервался.
Гортензия встала на колени у ящика и вновь занялась укладкой, с яростью разрывая газетные листы. Откровенный страх поселился в них, и за весь вечер супруги не обменялись больше ни единым словом.
Цвайлинг искал выхода из положения. Улегшись в постель, он мучительно раздумывал. Вдруг он приподнялся и толкнул жену в спину:
– Гортензия!
Она испуганно села и долго не могла прийти в себя.
– Придумал! – торжествующе воскликнул Цвайлинг.
– Что такое?
Цвайлинг включил свет.
– Скорей! Вылезай!
– Ну чего тебе? – дрожа от холода, проворчала Гортензия.
Цвайлинг был уже у двери и повелительно рычал:
– Скорей же! Иди!
Сейчас это был гауптшарфюрер, и Гортензия боялась его. Она вылезла из теплой постели, надела поверх тонкой ночной сорочки халат и пошла за мужем в столовую, где тот принялся ворошить содержимое одного из ящиков буфета.
– Нужна бумага, для письма…
Гортензия оттолкнула мужа и стала рыться в ящике.
– На, держи! – Она подала ему старый пригласительный билет от Объединения женщин-нацисток, но Цвайлинг яростно швырнул его обратно в ящик.
– Ты спятила? – Он оглядел комнату. На стуле лежал сверток. Цвайлинг оторвал кусок обертки. – Это подойдет. – И, положив клочок бумаги на стол, он грубо скомандовал: – Карандаш, живо! Садись, будешь писать. – Войдя в раж, он нетерпеливо скреб щеку. – Ну, как же это…
– Я же не знаю, что ты хочешь, – буркнула Гортензия, усевшись с карандашом за стол.
– Пиши! – прикрикнул Цвайлинг, но, едва жена коснулась карандашом бумаги, удержал ее руку: – Погоди! Печатными буквами! Должно выглядеть так, будто писал заключенный.
Гортензия с возмущением бросила карандаш.
– Ну, знаешь ли…
– Чепуха! Пиши! – Он опять почесал щеку и начал диктовать: – Капо Гефель и поляк Кропинский прячут на вещевом складе еврейского ребенка, а гауптшарфюрер Цвайлинг ничего об этом не знает.
Гортензия большими печатными буквами написала это на бумаге. Цвайлинг задумался. Нет, не то! Он оторвал от обертки еще клочок и сунул его жене.
– Гефель с вещевого склада и поляк Кропинский хотят насолить гауптшарфюреру Цвайлингу. Они спрятали на складе, в правом дальнем углу, еврейского ребенка. – Цвайлинг подошел к жене и заглянул через ее плечо: – Вот так, правильно. А теперь подпишись: заключенный с вещевого склада.
Выводя буквы, Гортензия спросила:
– Что ты сделаешь с запиской?
Цвайлинг с довольным видом потер руки:
– Подсуну Райнеботу.
– Ну и мошенник же ты! – презрительно сказала Гортензия.
Цвайлинг счел это за одобрение. Тугие груди Гортензии под ночной сорочкой дразнили его взгляд. Ухмыляясь, он заключил жену в крепкие объятия.
На другое утро Пиппиг сразу же после поверки примчался в лазарет. В перевязочной он застал Кёна.
– Послушай, мне нужна резиновая грелка!
– Зачем? – Кён удивленно посмотрел на запыхавшегося Пиппига и отрицательно покачал головой. – У нас их очень мало.
– Сегодня же верну.
Пиппиг не отставал, и потребовалось все его красноречие, чтобы выманить у недоверчивого Кёна одну из драгоценных грелок. После этого Пиппиг помчался на склад и попросил Кропинского привязать ему грелку к животу. Захватив связку приготовленных Кропинским пальто, он через аппельплац направился к воротам. У вахты он объяснил, куда идет. Эсэсовец за окошком выписал пропуск. Дежурный блокфюрер оглядел Пиппига.
– Куда ты тащишь этот хлам?
Готовый к любым вопросам и неожиданным препятствиям, Пиппиг четко повернулся налево, зная, что военная выправка, которой эсэсовцы придают особое значение, может послужить лучшим пропуском.
– Несу отобранные шерстяные вещи для ремонта в швальню эсэс! – отчеканил он, делая ударение на слове «шерстяные», особенно благозвучном для уха блокфюрера. Как-никак война шла уже пятый год…
Пиппиг охотно дал блокфюреру осмотреть пальто. Правдоподобное объяснение и отличное качество вещей не давали повода придраться к заключенному. Кивком блокфюрер отпустил Пиппига.
– Ну, проваливай!
Уже без надобности Пиппиг проделал образцовый поворот «налево кругом». Когда он выбрался за ворота, у него было такое чувство, словно он только что проскользнул сквозь игольное ушко.
В швальне его встретил роттенфюрер.
– Что это вы принесли?
Не успел Пиппиг ответить, как Ланге издали крикнул эсэсовцу:
– Это вещи для починки, роттенфюрер. Я затребовал их со склада. Все в порядке.
Роттенфюрер пропустил Пиппига.
Тот протащил связку между рядами заключенных, работавших на швейных машинах, и плюхнул ее на закройный стол перед Ланге. Капо обстоятельно осмотрел каждое пальто. Он поднимал его, вертел во все стороны, выворачивал наизнанку, расстилал на столе, проверял подкладку, сукно и вообще делал вид, что очень занят. Но глаза его во время этой кипучей деятельности частенько посматривали в определенном направлении, и Пиппиг смекнул: ага, под столом, в ящике для обрезков!
