Пиппиг присел на корточки. Ланге прикрыл его, широко распялив в руках пальто, внизу же Пиппиг был скрыт обшивкой стола. Пиппиг проворно расстегнул куртку, вытащил подол рубашки, отвинтил пробку грелки, порылся в ящике, нашел бутылку и, перелив молоко, сунул пустую бутылку под лоскутья. В этот миг сверху упала коробочка. Глюкоза! Пиппиг взглянул на Ланге. Тот подмигнул. Они поняли друг друга.
Пиппиг спрятал коробочку, привел в порядок одежду и выпрямился. Перекинувшись несколькими словами с Ланге, коротышка затопал прочь. У входа роттенфюрер сделал отметку на пропуске.
Ледяное молоко студило Пиппигу живот. По дороге он переложил коробочку с глюкозой в шапку. Таким образом коробочка всегда оказывалась зажатой в руке, когда приходилось срывать с головы шапку, приветствуя кого-либо из эсэсовцев.
Подходя к воротам, Пиппиг еще издали увидел у вахты группу заключенных и заметил, что блокфюрер обыскивает каждого.
Вот дьявол, вздумал шмонать!..
Повернуть назад или остановиться Пиппиг уже не мог – он был слишком близко к воротам. Что делать?.. Смелость города берет! Пиппиг-цыпик, не тужи и себя покажи! Пиппиг бесстрашно полез в игольное ушко. Протиснувшись между заключенными, он сорвал с головы шапку, щелкнул каблуками и выкрикнул:
– Заключенный две тысячи триста девяносто восемь следует из швальни эсэс в лагерь!
Когда занятый обыском блокфюрер повернулся к Пиппигу, тот протянул ему пропуск, сделал четкий поворот и… вот он уже проскользнул сквозь игольное ушко. В эти секунды напряжение, казалось, достигло предела. А что, если бы за его спиной раздался окрик: «Эй ты, со склада! Назад!»
С каждым шагом, удалявшим Пиппига от ворот, напряжение в нем ослабевало. Холода на животе он больше не ощущал. Окрика не раздалось! За Пиппигом ширилась спасительная пустота. Оставив позади половину аппельплаца, Пиппиг побежал трусцой. Напряжение совсем исчезло, и вместо него в груди Пиппига разлилось чувство ликования.
Пиппиг мчался вперед. Радуйся, малыш, есть молоко!
У Кропинского в глазах стояли слезы радости. Опустившись перед ребенком на корточки, они любовались малышом. Обеими ручками он крепко держал большую алюминиевую кружку и, словно медвежонок, все чавкал, чавкал…
– Добрый брат, храбрый брат!.. – то и дело шептал Кропинский, поглаживая Пиппига по руке.
Пиппиг возражал:
– Брось! Если бы ты знал, как я передрейфил… – Он смеялся, сам не веря, что все обошлось.
Неожиданно появился Гефель, и они радостно взглянули на него.
– Откуда у вас молоко?
Пиппиг осклабился, слегка ткнул мальчика пальцем в живот.
– На лугу коровка стоит и громко «мы-ы-ы-чит»!
Ребенок засмеялся.
Пиппиг сел на пол и захлопал в ладоши.
– Он засмеялся! Вы слышали? Он засмеялся!
Гефель оставался серьезным. Он провел тревожную ночь и выглядел усталым. Еще до утренней поверки он узнал от Кремера, что тот уже обо всем договорился с поляком Цидковским, старостой шестьдесят первого блока.
Гефель стоял и смотрел, с каким удовольствием малыш пьет молоко. И вот сейчас придется им объяснять…
– Послушайте… – начал Гефель.
Пиппиг сразу догадался, что устами Гефеля говорит лагерный староста. Он видел утром, как Кремер приходил к Гефелю. Очевидно, у старосты были причины убрать ребенка со склада. Но почему именно в инфекционный барак?
Гефель успокоил обоих. Днем нельзя перенести ребенка в Малый лагерь. Это можно сделать только в темноте. После вечерней поверки Цвайлинг обычно уходил. Вот тогда наступит благоприятный момент. Пиппиг засунул руки в карманы и голосом, полным печали, проговорил:
– Бедный котеночек!
Подошел заключенный и предупредил: явился Цвайлинг. Пришлось разойтись.
Цвайлинг сразу же направился в свой кабинет. Ему пока еще не удалось подбросить записку. Придя в лагерь, он осторожно заглянул в комнату коменданта. Райнебот сидел за письменным столом и удивленно посмотрел на Цвайлинга, который, смущенно поклонившись, удалился. Что нужно этому олуху?
До полудня Цвайлинг неоднократно выходил со склада, но ему не везло – каждый раз у ворот что-нибудь мешало его замыслу.
Цвайлинг надеялся, что возможность появится во время обеденного перерыва, когда все будут сидеть в казино. Он долго крутился вокруг казино, но Райнебот так и не вышел.
Вторую половину дня Цвайлинг провел у себя в кабинете, погруженный в думы. После вечерней поверки Райнебот обычно садился на мотоцикл и уезжал к своей милашке в Веймар. Чтобы избавиться от записки, Цвайлингу ничего не оставалось, как провести поверку и выждать, пока Райнебот покинет лагерь.
А хорош ли вообще этот план с проклятой запиской?
